Мое запястье что-то оцарапало, я цапнула рукой и зажала тонкие девичьи пальчики и что-то металлическое, нагретое от плоти.
– Серафима! – выдохнула возмущенно Акулина, я не дала ей договорить:
– Цыц! Твоя сестра всех нас спасла! Я предупредила, выдашь нас – все обо всем узнают! Серафима…
Я повернулась к ней, вспоминая, что серафим – это ангел. Может быть, здесь никаких ангелов не существовало, но бесспорно эта девочка была спасителем для всех. Сколько бы это кольцо ни стоило, оно поможет нам продержаться.
На улице заголосил поросенок, опять зашлась в визге старуха. Убедившись, что меня и в свинарнике нет, она призывала теперь Акулину, кормить голодное животное, и я, скрипнув зубами, в который раз процедила «тихо» и надела кольцо на средний палец.
– Симка! Да что же вы, подлые, а? Нарожали вас, выкормили!
– А зачем вы, матушка, с поросенком спали? – спросила вдруг малышка, и я от неожиданности вздрогнула.
– Что, прости? – прохрипела я, ошалело хлопая глазами.
– Дарья! – вскинулась Акулина, забывшись, и я наугад несильно пнула на звук. – Рано тебе знать такое, – добавила Акулина тише. – И матушку о таком спрашивать.
Старуха в хлеву нарочито громыхала ведрами и бранилась на всю округу, полагая, что я где-то неподалеку и совесть меня загрызет. Может быть, на Марьяшу это и действовало, я же озабоченно принялась укутывать Серафиму и Дарью. Малышка была холодна как лед, и я начала растирать ее плечики грубой шалью. Дарьюшка тихонечко попискивала, но терпела. Прости, солнышко, я знаю, что этот метод так себе, но мне хоть как-то тебя согреть. Прости.
Я спала с поросенком – что она вообще имела в виду?
Поросенок наконец блаженно захрюкал, до нас донеслось злорадное бормотание, пыхтение и какой-то подозрительный плеск. Я замерла, гадая, что старая клюшка еще задумала.
– Вашу постель, матушка, бабушка в бочку с водой кинула, – мне в плечо шепнула Серафима.
Откуда ты…
– Откуда ты знаешь?
– Я видела, – Серафима пожала плечами, и меня от простого жеста, который я разглядеть не могла, но почувствовала, кинуло в холодный пот. Нет-нет, та девочка никакая не… так не бывает. Не бывает нигде. Даже в бреду не бывает. – Той осенью, когда батюшка думал, что вы понесли, а вы не понесли, я видела, как бабушка вас ледяной водой во дворе омывала. И слышала, что она кри…
– Серафима!
– Нет. Пусть говорит, – окоротила я Акулину. – Пусть говорит все, что знает.
– Не знает она, матушка, неоткуда ей знать!
– Знаю, – не споря, без малейшего азарта, так свойственного семейной ругани, повторила Серафима. – Я видела. И слышала. Бабушка матушку проклинала. И мокрую на порог не пустила. В сарай выгнала, к свиньям. Сказала, что пустой бабе постель с мужем не делить. И постель она матушкину мочила. Я сама видела. Постель сохла потом, а матушка в загоне спала, на соломе. С поросенком.
– Глупости такие, – упрямилась Акулина, но пока она переругивалась с сестрой тихо, я их не пресекала. – Глупости ты говоришь. А в свинарне… ну, спала матушка там, и что? Там тепло. Поросенок большой и добрый.
Я крутила в пальцах кольцо, которое мой маленький ангел вырвал из алчных когтей. Сколько бы оно ни стоило, что бы я ни выручила за него, тебе, малышка, воздастся сторицей. Ты это сделала не из жадности, не из зависти, не из злобы. Ты хотела меня утешить, хотя вряд ли видела от меня, забитой и бесполезной, добро.
– Марьяшка! – раздалось почти над нашими головами, и с грохотом закрылась дверь на улицу. Старуха топталась, отряхивалась, лупила клюкой по всему, что попадалось, по скверной своей привычке. – Куда же ты делась, подлая, а? Я же найду! Я тебя! Выйди лучше сама ко мне, пока я добрая! Выйди, по-хорошему тебя прошу!
Неужели Марьяша выходила? Поддавалась на уговоры, а что потом? Покорно стояла и обливалась слезами, пока старуха издевалась над ней, послушно уходила в хлев и там, свернувшись беспомощным калачиком, рыдала в теплый поросячий бок? Закапывалась в солому, пытаясь согреться? Свинья животное чистоплотное… Хорошо, что коровы в доме нет, с ней бы Марьяше пришлось много хуже.
Старуха поднималась по лестнице, не переставая меня поносить. Я понимала, что опасность временно миновала, и пока не опомнилась Акулина, нужно отправить ее запрягать лошадь. Не хочет – заставлю, вот если не может – сложнее, я никакими пинками ее научить не смогу.
Старая вешалка, чтобы ты свернула себе на лестнице шею, пожелала я. Странно ведет себя старуха, то беспокоится, что я замерзну в хлеву, то морозит меня сама и в тот же хлев выгоняет. То хвалила – как минимум отнеслась благосклонно к тому, что я защитила Акулину, то обещает излупить в кровь. Непохоже, чтобы у старухи крыша ехала, но кто скажет наверняка, а диагнозы ставить я не умею.