Если старуха не всю мою постель закинула в бочку с водой, оставила хоть что-нибудь, поленилась, надо найти то, что сухое. У поросенка разжиться соломой. Нам пригодится все.
Старухины вопли растаяли, и я смекнула, что и Антипа давно не слышно. Последние полчаса я вслушивалась в шаги, стук и крики и сейчас вспоминала, что звон посуды какое-то время еще доносился, но после стих, и я не обратила на это внимания. Антип нашел наливку и дошел до кондиции? Как долго он проваляется, будучи беспробудно пьян?
В любом случае, пока у нас есть фора, нужно отсюда убираться как можно скорее.
– Слышите? – прошелестела Серафима, никто не отозвался, и она повторила отчетливей и настойчивей: – Слышите будто стук? Тук… тук… Слышите? Маврушка рассказывала, что так тень стучит. Тук… тук…
Мне отчего-то захотелось заглянуть в ее глаза. Казалось, что эта девочка не от мира сего – так, возможно, считали и здесь, полагая Серафиму дурочкой, но безобидной. Я могла рассчитывать на то, что окажусь немного более просвещенной, чем темные купчихи. Серафима точно не дурочка, ни в коем случае, но она совершенно точно по-особому видит мир.
– Тук… – повторяла Серафима. – Маврушка говорила, что тут тень живет. Она и стучит. Кто услышит, умрет. Тук, тук. Слышите?
Дарьюшка так и лежала в моих объятиях, слова сестры то ли не слыша, то ли не воспринимая. Акулина схватила меня за плечо, ойкнула, вцепилась в запястье с такой силой, что я поморщилась.
– Пусть она замолчит, матушка! Что городит!
– Тук.
Стук или нет, но звук определенно был. Глухой и словно сдерживаемый, и я не могла понять, что это. Ни в какие тени верить я не собиралась, всему есть объяснение, и обычно оно или смешное, или страшное. Из того, что я успела под этой крышей испытать, в страшное верилось гораздо охотнее.
Над нашими головами протяжно скрипнула половица.
Это же мой дом, мое приданое, в нем нет опасного ничего и никого, кроме людей, которых сюда не звали. Девочки сбились в дрожащую кучку, я осторожно передала им Дарьюшку, которая проснулась и завсхлипывала, встала и, выверяя каждый свой шаг, пошла к лестнице.
Половица наверху снова скрипнула, опять раздался странный стук, и опять я отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Гораздо страшнее сейчас упасть, пусть лестница и невысокая, но мне хватит пары простых переломов ребер. Они проткнут мне легкое, и к утру овдовевший Антип вздохнет с облегчением.
«Он убил». Антип кого-то уже убил – свою первую жену? Мать этих девочек? Маврушку, которая стращала девочек тенью?
Подниматься по ступенькам мне было страшно как никогда в жизни. Дерево казалось влажным, ускользало из разом вспотевших рук, ноги не слушались, я приказывала себе ни о чем не думать – сейчас все кончится, подъем не может длиться вечно, всего пара метров, даже меньше, главное не давать себе паниковать. Наконец я стукнулась головой о крышку и, упершись в нее и молясь всем богам разом, начала ее приподнимать.
Крышка не двигалась ни на миллиметр.
В подвале было холодно, а мне казалось, будто нас заперли в бане, поддают пару все пуще, и я сейчас задохнусь. Мне не хватает воздуха? Плевать, это просто нервы. У меня кружится голова? Она не может кружиться, я ничего не вижу. Давить сильнее, еще сильнее, еще.
Старуха что-то положила на крышку, как прежде Антип? Может быть, но она, скорее всего, про подвал не знала. Наверное, она и не лазила сюда никогда, зачем, когда есть невестка, молодая и проворная, на ней пахать и пахать. Сердце гремело как товарняк, руки дрожали, по лицу стекал пот, попадал в глаза и жег слизистые до слез.
Я не могу крикнуть, не могу позвать на помощь. Нас никто не станет спасать, кому мы нужны, мы обуза, лишние рты, были бы мы Антипу и старухе хоть немного ценны – ладно, моя ценность не помешала никак отправить меня в бордель, но Антип сказал – выкиньте ее в подворотню после. Дура-баба, чтобы мужем неученой быть, сама насмерть замерзла и девок заморозила, так не она первая, не она последняя, мало ли баб да девок в метель мрет?
Врешь, гадина, врешь, я так просто тебе не сдамся! Я толкала крышку изо всех сил, и когда она вдруг невозможно легко выскочила, нога моя сорвалась со ступени, и не иначе как волей какого-то провидения я не завопила и смогла уцепиться за лестницу. От боли в ноге мир сжался до яркой горящей точки, слезы хлынули, смывая едкий пот, и какое-то время я дышала и беззвучно рыдала, а затем поднялась снова и со страхом толкнула крышку.
Если она снова заклинила… нет.
– Серафима, сиди тут с Дарьюшкой, – на выдохе, чтобы не подвел дрожащий голос, велела я. – Акулина, пойдем.