– Куда, матушка?
– Запрягать лошадь. Не ври, что ты не умеешь. Умеешь ты все.
Я откинула крышку, и после мрака подвала темнота дома ослепила. И холоднее было, возможно, из-за того, что старуха держала открытой дверь, пока шастала по сараю. Я выбралась на свободу, осмотрелась, не обнаружила никого и ничего. Девочки что-то шептали встревоженно в подвале, и я зверским шепотом приказала Акулине вылезать.
– Что вы там? – напустилась я на нее, полагая, что Серафима пугала сестер россказнями про тень. – Зачем стращаете друг друга?
– Я, матушка, вас ослушаться не смею, – упрямо глядя в сторону, заявила мне Акулина. – Но телега… она же одна у нас. Как можно?
Я даже не стала отвечать. Не станет кочевряжиться – и славно. Вопросами морали занимается другое ведомство, если оно тут есть, а не я. Моя задача – дожить до утра самой и спасти девочек.
– Куда ты? – зашипела я, заметив, что Акулина направилась к лестнице, ведущей в комнаты.
– Ключ взять, матушка.
Меня подмывало спросить, где он, да и зачем запирать на ключ конюшню – впрочем, насчет зачем я догадывалась. Были ли здесь крепостные, есть ли сейчас, но во все времена хорошая лошадь ценилась выше бесправного раба. Конокрадам в такой глуши, как наша, должно быть, раздолье.
– Возьмешь и сразу в конюшню иди.
Если эта дурочка не наткнется на Антипа или старуху, то не получит противоречащий моему распоряжению приказ. Будем надеяться, что не наткнется и не получит, а если что-то пойдет не так, стану действовать по обстоятельствам. Я очнусь, ведь когда-нибудь я очнусь, не может быть такого посмертия, соберу команду из самых крутых спецов и дам им задачу создать игру. Назову ее «Совесть», и нравится кому-то мораль или нет, а пусть игрок попробует выжить, играя не по своим, а по навязанным правилам. И никакой магии, никакого сохранения, попытка будет только одна.
Сарай – хлев – был один, приземистый, довольно большой, крытый почерневшей уже соломой, хотя местами кто-то, может, даже сама Марьяша, заделал прорехи соломой свежей. Уютно хрюкал поросенок, и я не удержалась, приоткрыла дверь.
Радостный визг меня оглушил и перепугал до икоты. Не то чтобы я много видела свиней, но это был подросток, крупный, почти созревшая самочка, и она была рада меня видеть. Черт возьми, свинья тебе товарищ, Марьяна, и это камень не в твой огород и тем более не в поросячий.
– Тише, тише, тс-с, моя хорошая, – негромко затараторила я, протягивая к свинке руку. Про то, что милейшее создание способно мне эту самую руку откусить, я постаралась не думать. – Тише, пожалуйста, не визжи. Иначе ты меня погубишь.
Акулина не соврала, хрюшка действительно была донельзя ласкучая, едва я поскребла короткими ногтями по морде, она счастливо заурчала, как двигатель иномарки, а потом преспокойно вернулась к еде. Я посмотрела на толстенький зад с задорно завернутым хвостиком и пообещала себе и ей, что не позволю пустить ее на мясо. Что бы там старуха с Антипом ни планировали, моя прелесть будет регулярно приносить мне много отличных поросят.
Лошади тут не было, не было даже кур, хотя подобие курятника я рассмотрела. Только потемневшие, старые перья и кое-где кусочки скорлупы. В загоне, где умиротворенно урчала хрюшка, я заметила драную наволочку, набитую торчащей из прорех соломой, и что-то похожее на истлевший мужской тулуп. Вот и все, что осталось от твоей постели, Марьяша.
– Где лошадь, моя хорошая? – спросила я у хрюшки, она только коротко всхрюкнула и переступила копытцами. – Ладно, сама найду.
Я вышла на улицу и прикрыла дверь свинарника. Лошадь должна пахнуть и издавать какие-то звуки, думала я, осторожно ступая вдоль сарая. Под пальцы подвернулась ручка, я ее потянула, заглянула в темноту, всмотрелась, поняла, что это все тот же курятник-свинарник, но с другой стороны. Я закрыла дверь, оглянулась на дом. Ни огонька, ни дымка.
И тишина, словно все разом вымерло. И я ясно осознала, что совершенно иначе выглядит мир полтора века назад.
Другой воздух – такого я не встречала нигде, объехав всю необъятную родину от Балтийской косы до Камчатки и от Териберки до раскатов Каспия. Так не пахло ни в Токио, ни в Мачу-Пикчу, ни в хоббичьей деревушке на очаровательном зеленом острове, ни на белом безмолвном побережье Антарктики. Сто пятьдесят лет назад были другие звуки. Все еще природа, а не человек, властвовали над миром, но уверенно, день за днем, самый опасный и жестокий хищник завоевывал себе территории на земле, в море, в воздухе.
Сыч кричит вдалеке, а может, другая птица. Под ногами шуршит листвой кто-то мелкий ночной. Шелестят чьи-то крылья – небольшие, но сильные. Пахнет тварями, ночь темна, и ничуть не страшно то, что я не знаю. То, что я уже успела узнать, пугает куда сильнее.