– Маша, мы же родная кровь.
Родными мне были отец, тетя и ее семья, хотела сказать я, но промолчала. Мой муж, курсант летного училища, а позже основатель авиакомпании. Мой сын, теперь и его жена. Ее семья мне станет родной, возможно, но не та, кто визжал и швырялся в меня тетрадками, пока мачеха орала – нахлебница, белоручка, убирайся. И десять лет – не возраст, который оправдывает безумие.
– Я денег тебе не дам, но выкуплю все как есть, со всеми долгами. Цена – триста тысяч, расходы на оформление пополам. Я сделаю здесь дом отдыха для сотрудников МЧС в память об отце. Взгляни, у них сегодня будет много работы.
Я повернулась к окну, и меня ослепила вспышка. Грохнуло прямо над головой, дом подпрыгнул, беззвучно лопнуло стекло, и я сквозь белые всполохи рассмотрела, как высокое старое дерево трескается и изнутри наливается желто-алым. Ветер и щепки влетели в разбитое окно, я еле успела зажмуриться.
Остро пахло озоном и горелой древесиной, я наткнулась на что-то, не понимая, куда бежать. Сестра визжала, я шагнула назад. Убитое дерево разгоралось, кренилось, пламя становилось все крепче.
– Немедленно выводи людей! – заорала я, отшвыривая с дороги стул. – Сколько гостей в отеле? Сколько! Людей! В отеле!
Кто-то подполз ко мне, вцепился в ноги – кому же это еще быть! – и я дернула сестру за плечо вверх и отвесила ей оплеуху.
– Десять… девять… не знаю, сколько их там!
– Персонал?
Марина вырвалась и как была на коленях поковыляла к двери. Я бросилась за ней, успев увидеть, как дерево падает прямо на нас.
Чертов сайдинг, а под ним – дрянная фанера.
Я схватила телефон и нажала тревожную кнопку.
– Пожар на Приморской, двадцать три! – завопила я, услышав голос диспетчера. – Гостевой дом, есть люди, больше десяти человек!
– Принято, – диспетчер была воплощение хладнокровия. – Ждите.
Мне некогда было ждать. Крыша горела, дом шатался, и я молилась, чтобы мне это только казалось. Со второго этажа бежал знакомый мужчина с двумя девочками на руках, а его жена на середине лестницы завизжала и кинулась обратно.
– Куда! Бегите на улицу! Бегите! Идиот, быстро! – крикнула я мужчине, и он послушался. Сестра голосила где-то на ресепшн, меня чуть не сбила полуголая озлобленная женщина лет пятидесяти с телефоном и документами в руках, и я, подбегая к лестнице, поставила «лайк» всему, что успела от нее услышать о бизнесе моей сестры.
Я дергала двери, которые мне попадались, часть была уже распахнута, и постояльцы неслись к лестнице, матеря гостевой дом. Мужчина тащил на руках бессознательную старушку и клялся оторвать Марине голову – я и ему поставила плюс. Эта дура даже не озаботилась наличием громоотвода, я еще подержу ее, мужик, чтобы она не сопротивлялась.
Женщина в панике кидала вещи из шкафов в чемоданы.
– Отель уже горит! Брось барахло!
– Иди ты знаешь куда? – вызверилась она, не отвлекаясь от тряпок ни на секунду. – Я это все заработала, в отличие от тебя!
– Детей сиротами хочешь оставить?
Я оторвала ее от чемодана и оглохла от верещания. Женщина была моложе меня и сильная, но для меня годы в спортзале не прошли зря, и я с трудом, но доволокла ее до двери.
– Пошла!
Я вытолкнула ее в коридор, и мир стал испепеляющим, будто дракон пыхнул на меня напалмом. Я вывалилась в затянутый едким пластиковым дымом коридор, и уже не было времени выяснять, остался ли кто в гостинице.
Я совсем как мой отец, мелькнула у меня мысль. Он мог бы мной гордиться.
Раскаленный воздух обжигал легкие, дышать было нельзя, не дышать – невозможно, и все-таки я доползла до лестницы, но как летела с нее, уже не помнила. Просто в один момент истертое дерево исчезло из-под руки, меня швырнуло на что-то жесткое, что-то хрустнуло, но боли не было, лишь удушливая темнота. Глаза резало, словно я рыдала всю ночь напролет, а пекло пропало, и запах сменился на теплый, древесный, как от натопленной печи, и навязчиво кислый.
Я, зажмурившись, полежала какое-то время, надеясь, что все обошлось. Лестница не такая высокая, думала я, осторожно двигая руками, ногами, бережно поворачивая голову. Грудь давило, сильно саднило в виске, но это была единственная боль, которую я ощущала. Мне нужно встать и выбираться, пока старый дом не погреб меня под обломками. Я все еще слышала визги, крики и плач как сквозь вату.
– Батюшка! Батюшка, пощадите! Батюшка, не надо, я не хочу! Пожалуйста, нет!
Голос был молодой и затравленный, и я, пребывая между жизнью и смертью, подумала – не закрыли же кого-то специально в горящем доме? Но к мольбам примешивался неразборчивый мужской бас, крики, похожие на карканье, и я открыла глаза.