Пока купцы здесь, мы в безопасности. Даже не так: купцы – это безопасность, и почему я не подумала об этом раньше? Потому что никто не торопит меня в моем собственном сне, потому что я, наверное, изнемогла принимать множество сложных решений вне стен больничной палаты.
– Я сейчас спущусь вниз, – объявила я, чувствуя прилив адреналина и не очень понимая, как его объяснить, кроме как попытками реаниматолога вернуть меня к жизни. Брат, ты меня так заездишь, ей-богу, завязывал бы ты с экспериментами. – В столовой сейчас… компаньоны Фоки Кузьмича и Федора Кузьмича. Я надеюсь, что они все не съели, раз, и два – я попрошу их забрать вас… Тихо! Тихо!
Средней девочке пришлось зажать рот, чтобы она не кричала, и в ее глазах стоял настолько беспримесный ужас, что я осознала: просить купцов спасти их – единственно правильное решение.
– Я не знаю, что говорил вам Антип. Не знаю, как он пугал вас, но я уверяю – никто из этих людей никогда не причинит вам зла. – Я пристально смотрела в глаза девочки и дожидалась, чтобы она кивала на каждую мою фразу. – Они отказались от свадьбы, узнав, что Антип отдавал Акулину неволей.
Дополнять, какова была реакция на предложение отдать на потеху меня, я не стала. Они повидали от отца довольно, чтобы я еще добавляла.
– У них есть лавки, у них есть дети. Вас примут в доме, не бросят, – я отпустила девочку, имени которой так и не узнала, и вооружилась подсвечником. Девочки не проронили ни звука. – Комод не задвигайте пока.
Потому что он грохочет, лучше внимания не привлекать.
Теперь я смотрела на коридор иначе. Да, это бывший отель, трактир, постоялый двор, как угодно, построен он из дерьма и палок, некогда отличался цыганской пышностью, рассчитан на мелких чиновников или быстро разбогатевших крестьян. Слышимость великолепная, и так как приватность ценили во все времена, он находится в проезжем месте или когда-то это место было проезжим. Владельцы не рассчитывали, что кто-то задержится тут надолго или вернется еще раз.
Братья Кузьмичи не уехали, продолжали потрошить Антипа, разговор шел на повышенных тонах. На лестнице казалось, что я слышу и кашель, и ворчание старухи, но на первом этаже я убедилась, что дверь в столовую нараспашку, а старухи и след простыл. Напряжение породило галлюцинации. Ничего, кроме размеренного, негодующего бубнежа Фоки, а Антип хоть бы пискнул. Может, он уже неживой?
Проверять я не стала, вышла в зал. Толстый купец застенчиво топтался у входной двери и обрадовался, увидев меня. Подсвечник я умудрилась незаметно поставить на стол.
– Ты, матушка, не гневись, – примиряюще попросил он. – И за стол спасибо.
Я стояла так удачно, что теперь видела, как в столовой старуха грейдером проходится по остаткам еды на столе, и капуста свисает из беззубой пасти. Чем бедней человек, тем сильнее он страшится прослыть скупердяем, чем больше денег на счету, тем проще плевать на чужое мнение.
– Поеду, – поклонился купец, прежде чем я успела рот открыть. – Мне, матушка, почитай, трое суток до дому.
Ладно, у меня остаются Фока и Федор, и я их не выпущу отсюда. Лягу на дороге, и без девочек они уедут только через мой труп. Бравада бравадой, а стоит надеяться, что они в самом деле не решат, что переехать меня благочестивей, чем спасать сирот от изувера-отца.
– И тебе спасибо, батюшка, – искренне улыбнулась я, помня, что он тоже встал на мою сторону. – Дороги тебе легкой. А… а где… – и я заозиралась в поисках парнишки.
– Уехал Родион, – отмахнулся купец. – Хворь напала. Ну, матушка, а тебе не хворать.
Он ушел, я выждала, пока он звучно понукнет лошадь и заскрипит колесо, и выглянула на улицу, попыталась рассмотреть затянутые сумерками окрестности. Разбитая мокрая дорога, скучающая пара лошадей, добротный крытый экипаж и никакого жилья. Антип не выйдет провожать гостей, но может пойти наверх, к девочкам, а я велела им не задвигать комод – планы мои приходилось менять чаще, чем ценники во время инфляции.
Поэтому я закрыла дверь. Старуха неразборчиво ругалась в столовой и колотила палкой о пол, но я к ней не пошла, у нищих слуг нет. Дверь кабинета распахнулась.
Антип, к сожалению, был жив и здоров, но вид имел многообещающий. Он тряс головой, как китайский болванчик, а когда посмотрел на меня, то словно запустил часовой механизм взрывного устройства, и я плюнула на все приличия и неприличия.
– Батюшка Фока Кузьмич! – воскликнула я как могла жалобно и бухнулась купцу в ноги. Колени пронзило болью, слезы брызнули неподдельные, а страдальческая гримаса вышла на зависть любой театральной приме. – Батюшка Федор Кузьмич! Не губите! Антип нас со свету сживет!