Отпустив щеки партнера, она отступила на пару шагов, повернулась к двери… и попятилась снова, уткнувшись спиной в мгновенно посерьезневшего Хонга, который тоже расслышал уверенный голос и заискивающие интонации ответов прислуги. На мгновение она застыла в его руках, обхвативших за плечи, а после упрямо тряхнула волосами, повела плечами, сбрасывая руки, и снова шагнула вперед.
Вспомнив враждебность в глазах тети, Блейк поежилась, представив то же выражение на лице матери. Но…
— Я больше никогда не убегу… — еле слышно, одними губами, повторила она первые слова, которая говорила себе, просыпаясь; последнее, в чем клялась перед сном.
За тот десяток секунд, что потребовался ее маме, чтобы добежать до малой приемной, Блейк успела воскресить в памяти все страхи и сомнения этих двух месяцев, самые ужасные сценарии, выдуманные за время долгого-долгого пути. И только когда дверь рывком распахнулась, когда она взглянула в желтые глаза почти того же оттенка, что каждое утро видела в зеркале, она поняла, что все ее страхи были напрасны.
Какое-то неразличимое мгновение они просто молча рассматривали друг друга, жадно пожирая глазами. Блейк заметила, что мама немного поправилась, сменила душный деловой костюм, который так упорно продолжала носить, даже переехав в пустыню, на традиционную одежду Вакуо: просторную черную хакаму и белые таби, как до черноты загорела под безжалостным пустынным солнцем… даже длинные черные волосы, которыми она так гордилась, сменила короткая стрижка.
— Котенок… — прошептала Кали Белладонна, так тихо, будто боялась ее спугнуть.
— Мама… — выдохнула Блейк. — Я…
Больше ничего она сказать не успела — Кали бросилась вперед, мгновенно преодолев разделяющее их расстояние и прижала дочь к груди.
— Живая… — всхлипнула она, дрожащей рукой гладя Блейк по голове.
И Блейк сделала то, что всегда делают потерявшиеся дети, когда, измученные и израненные, вдруг оказываются дома, в абсолютной безопасности теплых сильных рук и голоса, который пел им колыбельные — она расплакалась. Вцепившись в хакаму, она самозабвенно рыдала, чувствуя, как с каждой слезинкой, впитавшейся в плотную ткань, с ее плеч падает камень, как этот страшный оползень летит по склону, сметая на своем пути любые преграды — и замирает где-то вдали, оставив за собой лишь очищенную от всего наносного душу и звенящую благословенную пустоту, лишенную боли.
Она не знала, сколько времени прошло, но в один момент слезы просто кончились. Несколько раз глубоко вздохнув, Блейк открыла глаза, преодолевая внезапно навалившуюся усталость, и подняла голову, встретившись взглядом с мамой, чьи щеки точно так же блестели от слез.
Наклонившись, женщина прижалась влажными губами ко лбу дочери:
— Все хорошо, котенок, — прошептала она. — Теперь ты дома.
Бледно улыбнувшись, Блейк кивнула и, наконец, посмотрела поверх плеча матери.
Ей всегда говорили, что ее отец — красивый мужчина. Блейк гордилась, но никогда не придавала этому значения — он был папой, термин "красота" к нему просто не применялся. И только сейчас, повзрослев и сама став женщиной, она поняла, что имели ввиду все эти восторженные поклонницы, пытавшиеся через дочь приблизиться к отцу. Высокий, с широкой фигурой воина, сдерживаемой, но ясно ощутимой мощью в каждом движении, он походил на охотящуюся пантеру. Серьезные золотые глаза, прямой аристократический нос, правильные черты лица, густая борода и длинные волнистые волосы до плеч — все это превращало Гиру Белладонну в тайную мечту любой женщины. Он даже старел красиво — морщины придавали взгляду мудрости, а первая седина в волосах — авторитета.
Но прямо сейчас выражение этого знакомого с детства лица так сильно отличалась от знаменитой спокойной уверенности… слишком много эмоций разрывали некоронованного короля Менаджери на части. В единый комок смешалось все: облегчение и радость, тревога и настороженность, надежда и недоверие. Он так и простоял все это время в дверях, даже не попытавшись присоединиться к жене — крепко сжав кулаки, он вцепился в дочь взглядом, будто отчаянно пытался отыскать в ней опровержение или доказательство своих страхов и надежд.
Аккуратно освободившись от объятий матери, Блейк медленно встала на ноги, ни на секунду не отводя взгляда от его лица. Сделала два шага вперед и застыла перед ним, глядя на родное лицо снизу-вверх, вновь ощутив себя нашкодившей маленькой девочкой. Мелькнула непрошенная мысль — статью Гира напоминал ей Мора.
Наконец, решившись, она заставила себя склониться в глубоком поклоне и произнесла самые трудные слова, которые вообще может сказать человек. Это далось ей на удивление легко — будто она уже выплакала все слезы, отпустила всю боль и стыд и смирилась с виной. Слова слетали с губ с уверенностью, которой она не ощущала годами, с силой, которую и не надеялась вновь отыскать: