— Покорнейше благодарю, — ответил профессор, сделав несколько глотков живительной влаги, — и попрошу от меня лично передать слова благодарности Есее, сестре верховного правителя.
— Ну, а как же! Всенепременно дражайший светило науки и борец за справедливость! Самолично завтра же в обеденный перерыв передам огромное количество слов благодарности. Представляю, как засветится её лицо от счастья. Сегодня, к сожалению, не смогу. Видите ли, Есея немного занята. Понесла своего домашнего любимца чупакабру к ветеринару. Захворал что-то животом, бедняга.
— Вы не могли бы, извиняюсь, называть меня как-нибудь по-простому? К примеру, Владимир Иванович. А то я немного начинаю смущаться. Ведь по сути ничего знаменательного я ещё пока не сделал, — вежливо попросил Круговой.
— Как вам будет угодно, Владимир Иванович, всё для вас. И кстати, насчёт того, что ничего знаменательного пока не выдали, так это вздор, батенька. Выдали, ещё как выдали, просто вы пока ещё этого не знаете, — тут карелянин загадочно подмигнул профессору.
Тем временем пир набирал обороты. Повсюду происходило оживление. Все до одного набросились на диковинные яства. Очень часто вверх поднимались кубки с водой и произносились различные тосты. В воздухе весела атмосфера праздника и радости. Неожиданно к столу, за которым Владимир Иванович только-только под давлением сотрапезников, вознамерился попробовать некий диковинный салат, подошёл уже известный Круговому карелянин Главный, как про себя нарёк его профессор. Он попросил сидящего справа от профессора карелянина поменяться с ним местами, а тот в свою очередь совсем не стал возражать, спокойно уступив место.
— Разрази меня гром, да это опять вы профессор! Уж думал, более и не свидимся, да видно боги за что-то меня возлюбили, — проговорил радостно Главный и протянул приветственно руку-лопату. — Ну как дела? Что-нибудь вспомнили? Вижу, вижу, что нет! Да и ладно, ну его к бесу, это смутное прошлое. Будем жить сегодняшним днём, однако, что это за пир — на весь мир, да без бутылочки хорошего вина…А профессор? — И Главный снова оттопырил край ворота своего комбинезона, отчего на свет снова появилось горлышко бутылки, спрятанной за пазухой. Главный лукаво — выжидательно уставился на Кругового.
— Нет, нет! Спасибо за предложение. У меня в голове какое-то дежавю, но тут я опять пас. Вы, кажется, начальник порядка пятого сектора, я прав?
— Третьего, драгоценный профессор, третьего, и не начальник, а эдил. Начальником меня попросту обругали, но в остальном абсолютная истина. А так, как данный пир протекает именно в секторе за номером три, а вовсе не пять, то вся ответственность за порядок на пиру ложиться на мои измученные тяжёлой службой плечи. Кажется, я уже сообщал вам дорогой гость, о своей почти феноменальной интуиции, благодаря которой, я, кстати, и отыскал вас в тот самый момент, когда вы одиноко стояли непонятно где и зачем, не зная, что и делать. Так вот, эта самая интуиция, лучше бы её и не было честное слово, с самого начала пира, шептала мне на ухо: иди, мол, к гостю поближе — безобразие назревает, поторопись.
Проговорил всё это Главный, а сам плавно скатился со своего кресла на пол, так что за столом осталась видной лишь его голова.
— Вы как хотите, а я всё-таки вмажу, но только исключительно веселья для, а вовсе не пьянки ради, как могут подумать некоторые не совсем светлые головы. Прошу вас, только, никому не слова дорогой гость и всё будет отлично, — Главный наклонился ещё немного, так чтобы полностью скрыться под столом и в два глотка опустошил содержимое своей бутылки.
Неожиданно по залу прогремел удар колокола. Все оживились и вместе с тем прервали употребление пищи. Главный мгновенно подскочил и вернулся в кресло. Что-то определённо назревало. Сперва один, а затем и несколько голосов, поначалу немного робко, но по мере прибавления, всё сильнее и сильнее начали выкрикивать лишь одно слово: Преступника! Преступника! Давай Преступника!
Вскоре к этим голосам присоединился и Главный, да и почти весь стол профессора. Наконец, в зал вошли трое. Сразу было заметно, что двое из этих троих ведут под руки третьего. Вид у третьего был печальный, но не испуганный. Меж тем, складывалось впечатление, что ему очень стыдно, а потому он шёл с вжатой в плечи, низко опущенной головой.