Было видно, как заряд преодолел крышу дворца, а затем врезался в чёрную массу воды, поглотившую его. Купол закрылся и стал точно таким же, как и прежде, но брызги от попадания снаряда в воду всё-таки успели оказаться внутри сферы и мелким и редким дождём попадали на пирующих. Вместе с калекой испарились и все его фокусы в лице голых девиц и спиртного с яствами. Преступник снова загрустил на своём стульчике.
— А вы оказывается воин! Я бы даже сказал прирождённый полководец. Ну-с всё хорошо, что хорошо кончается. Браво! Добавить мне тут больше нечего, — Главный был явно доволен поведением профессора, а также и своим собственным участием.
Владимир Иванович было, уже направился к своему столику, как некоторые из карелян начали выкрикивать.
— А с этим что делать? — указывая в сторону преступника. — Пока пушка ещё на месте, чтобы дважды не таскать её туда-сюда, не повторить ли замечательный номер ещё раз?
Круговой пошёл наперерез прямиком к сидящему на табурете. За ним же словно тень последовал и Главный, решивший видимо не оставлять профессора одного ни на минуту.
— В чём обвиняют тебя на этот раз, — спросил Владимир Иванович у Преступника сурово. Преступник стыдливо опустил глаза и промолчал.
— А на этот раз он, дорогой профессор, сиротам взялся поставлять нижнее бельё по государственной квоте. Трусики там знаете, маечки всякие, трикошки. Думаю, далее объяснять не имеет смысла. Сироты остались голыми в буквальном смысле этого слова. И это в январе месяце, пускай и на глубине, — подсказал Главный.
— Какой мерзавец! Ведь это же дети… как ты посмел? Где твоя совесть? — профессор начал злиться, а это было большой редкостью.
— Вам-то хорошо рассуждать! У вас-то эта самая совесть есть. Некоторые вон даже пухнут от её избытка. А я вот с материнским молоком ее, увы, не всосал, уж извините. Или же при рождении утерял. В том-то и беда профессор, нету у меня этой самой совести, а меж тем сердце у меня доброе. Что касаемо совести по мне нет никакой разницы, дети ли это или их родители. НА бабушек и дедушек также ноль реакции. Вы бы мне подсказали, где эту совесть достать или как этой самой совести научиться. А, профессор? Могу даже купить, знать бы только где.
Преступник уставился на Кругового такими жалостливыми глазами, что у того на миг даже сжалось сердце. По щекам сидящего на табурете потекли сначала редкие, но затем всё более учащающиеся крупные слёзы.
— Не верьте ни единому слову, а тем более этому спектаклю со слезами. То слёзы фальши, а цена им грош! Буквально как у любой красавицы в нужный ей момент, они текут как вода из крана. И пускай меня в сию секунду поразит молния, если это не так. Поверьте, уже не раз видывали, — вмешался Главный.
Неожиданно Владимир Иванович почувствовал на своей правой щеке всё увеличивающееся тепло. Зал, а вместе с ним и пирующие стали вдруг медленно расплываться. Находящиеся рядом Главный и преступник надулись и разом ни с того не с сего лопнули словно мыльные пузыри. То было пробуждение. Солнечный лучик, пробивавшийся в открытое окно, уже изрядно успел нагреть правую щёку профессора. Часы показывали ровно полдень. Первый раз за много лет Владимир Иванович проспал так долго.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ НЕ ТАК СТРАШЕН ЧЁРТ, КАК ЕГО МАЛЮТКИ
Было замечательное весеннее ласковое утро. Утренний час пик уже миновал, а потому Московские улицы немного разгрузившись, стали посвободнее. Людей, сновавших во все направления по одним только им известным делам и заботам, хоть и поубавилось, но всё же всё равно было великое множество. Как ни крути всё-таки Москва огромнейший мегаполис.
По одной из улиц беззаботно на первый взгляд прогуливалось трио, состоящее из высокого прихрамывающего господина в элегантном костюме. Под руку этот самый господин вёл красивую рыжеволосую девушку в модном летнем платье и на высоких каблучках. И наконец, замыкал процессию, немного, странноватый, прежде всего из-за своего внешнего вида, подросток лет тринадцати. Подросток был одет в голубенькие шортики-бриджи, чёрную майку с весёлым Роджером на лицевой стороне, но самое отвратительное, что было в нём, была заячья губа, будто бы специально разросшаяся до гигантских размеров. Любой прохожий если бы и обратил внимание на данных прогуливающихся, то, скорее всего, принял бы их за обыкновенное пусть и не симпатичнейшее, но семейство из провинции, любующееся красотами столицы. Любой прохожий, да, но только не Владимир Иванович Круговой и уж точно не Олег. Этим двоим, хватило бы и беглого взгляда, чтобы определить в этой тройке беспечных провинциалов своих преследователей и мучителей. Не помогли бы и преобразования, произошедшие с момента последней встречи. Ведь основные черты и манеры остались прежними. Но, к сожалению, а быть может и к счастью ни Олега, ни профессора рядом в наличии не имелось, а потому и распознавать, кто есть, кто, было некому.