Вечером спокойствие было восстановлено. Я воспользовался этой передышкой, чтоб пойти с женой моего секретаря, виконтессой дю Альгуэ, на концерт Зилоти. По дороге мы поминутно встречали патрули казаков. Знаете, какое ощущение, когда эти гордые, ничего не боящиеся, строптивые люди оказываются в непосредственной близости от вас?! Ощущение дуновения с того света, ибо, похоже, это одни из немногих, кто по-прежнему остаются верными царю и кого действительно опасаются все - и большевики, и меньшевики, и эсеры с анархистами.
Зал Мариинского театра почти пуст, не больше пятидесяти человек; в оркестре тоже много пустых мест, некоторые музыканты не пришли. Мы выслушиваем, а скорее претерпеваем, Первую симфонию молодого композитора Стравинского; произведение неровное, местами довольно сильное, но все его эффекты пропадают в изощренности диссонансов и сложности гармонических формул. Эти тонкости техники заинтересовали бы меня в другое время, но сегодня вечером они меня раздражают. Очень кстати на сцене появляется скрипач Энеску. Окинув грустным взглядом пустой зал, он подходит к креслам, которые мы занимаем в углу оркестра, как будто бы собираясь играть для нас одних. Удивительный виртуоз, достойный соперник Изаи и Крейслера, производит на меня сильное впечатление своей игрой, простой и широкой, способной доходить до самых тонких модуляций и самого бурного воодушевления. «Фантазия» Сен-Санса, которую он исполнял, дивная по своему пламенному романтизму. После этого номера мы уходим.
Площадь Мариинского театра, обычно оживленная, имеет вид унылый; на ней стоит один только мой экипаж. Жандармы караулят мост через Мойку; перед Литовским замком сосредоточены войска. Я подумал, что наступает момент истины, который не пощадит никого. Имя ему - революция.
Пораженная, как и я, этим зрелищем, г-жа дю Альгуэ говорит мне:
- Мы, может быть, только что видели последний вечер режима.
***
Сегодня ночью министры заседали до одиннадцати часов утра. Протопопов отдал приказ во что бы то ни стало остановить революционный настрой, вследствие чего генерал Хабалов, военный губернатор Петрограда, велел расклеить сегодня утром следующее заявление: «Всякие скопища воспрещаются. Предупреждаю население, что возобновил войскам разрешение употребить для поддержания порядка оружие, ни перед чем не останавливаясь».
Возвращаясь около часу ночи из министерства иностранных дел, куда меня пригласили для того, чтобы дать совет относительно безопасности моего пребывания в России, я встречаю одного из корифеев кадетской партии, Василия Маклакова:
- Мы имеем теперь дело с крупным политическим движением. Все измучены настоящим режимом. Если император не даст стране скорых и широких реформ, волнение перейдет в восстание. А от восстания до революции один только шаг.
- Я вполне с вами согласен и я сильно боюсь, что Романовы нашли в Протопопове своего Полиньяка… Но если события будут развиваться скорым темпом, вам, наверное, придется играть в них роль. Я умоляю вас не забыть тогда об элементарных обязанностях, которые налагает на Россию война.
- Вы можете положиться на меня.
Несмотря на предупреждение военного губернатора, толпа становится все более шумной и агрессивной; она разрастается с каждым часом на Невском проспекте. Четыре или пять раз войска вынуждены были стрелять, чтобы не быть стиснутыми; насчитывают десятки убитых. К концу дня двое из моих информаторов, которых я послал в фабричные кварталы, - докладывают мне, что жестокость расправы привела в уныние рабочих, и они повторяют: «Довольно нам идти на убой на Невском проспекте».
Но другой информатор сообщает мне, что один гвардейский полк, Волынский, отказался стрелять. Это является новым элементом в положении и напоминает мне зловещее предупреждение 31 октября прошлого года. Это измена, а может быть, это и есть проявление огромного русского патриотизма? Не знаю, мне очень сложно давать ответы на эти вопросы. Нам, американцам, трудно постичь то, как понимают свою бытность русские. Если им плохо - они говорят «плохо», если хорошо - говорят «хорошо»! Терпят до последнего, но не дай Бог довести русского до отчаяния!