Вайлд застыл, явно ожидая подвоха и не напрасно, я лишь просто оттягивал момент и забавлялся. Сейчас шавка поймет, что бывает, когда та кусает за руку хозяина, приютившего ее.
– Тогда мы пойдем. – Грех гнева помедлил, но через несколько секунд уже был в дверях.
– Я сказал в единственном числе, собрат мой. – Мой хохот раздался по всей комнате.
Дворецкий стоял, как раз лицом к спине своего графа, пока тот оборачивался в злом оскале. Я воспользовался моментом и остановил время для своих злодеяний. Совершив задуманное, я сел с самодовольной ухмылкой в прежней позе в кресло и сложил руке на коленке, закидывая ногу на ногу. Если этот кретин думал, что я отпущу его так просто, то он полый идиот. В процессе разворота корпуса Эйдена, парень в роли слуги, кажется, его звали Люк, терял равновесие, с каждой секундой опускаясь вниз, тем самым ускользал из взгляда греха гнева. Глухой удар раздался от падения мертвого тела парня на мраморный пол. Я смилостивился, так как обошлось без крови, а лишь свернутой шеей, хруст которой, правда, раздался по всей комнате. Эйден не смотрел на тело, что теперь было под ногами, его алые зрачки устремлены четко в мои разноцветные глаза.
– Теперь, твой дом – это камера в моей резиденции, Эйден Вайлд. – Я злобно оскалился. – Шутки закончились. – Одного моего щелчка пальцами хватило, чтобы двухметровый парень потерял сознание, пока я остановил время и хорошенько врезал ему по затылку.
Эйден
Не знаю, сколько времени пробыл в темнице на коленях с распятыми руками, на запястьях которых размещались оковы. Я висел на цепи, изредка приходя в сознание, а потом быстро терял его. Все время мне снился хруст шеи мертвого друга. Единственного друга, который стал мне очень близок, и Люк умер из-за меня. По моей вине он попался под руку Дарвуду и теперь мертв. Даже не знаю, куда дели его тело. От разных мыслей и предположений голова шла кругом. Во рту был металлический привкус, а на спине ощущалась знакомая боль. Даже не знаю, что было бы хуже, попасть в руки Дарвуду или Блэку тогда, когда стал олицетворением греха гнева. И все дерьмо заключалось в том, что Юджин знал мою историю, и знал, куда нужно надавить. Понемногу я сходил с ума, так как переживал заново все те года, когда мой дядя привязывал меня к какой-нибудь трубе и рассекал мне спину. Дарвуд собственноручно выступал моим палачом и надзирателем. Но я зверски кричал не от ударов плетью, так как давно к ней привык, а от психического воздействия со стоны прошлого. Параллельно с оглушительными ударами Дарвуд вбивал мне в голову, кто я есть на самом деле, его пронзительные выкрики сливались с моим звериным воем так, что к двери, ведущей в подвалы резиденции семи грехов, ни одна живая душа не подходила ради своей безопасности. Каждый раз грех гордости приходил навещать меня с дурным настроением, вымещая всю агрессию на теле, снова оголяя мои страхи прошлого. Я чувствовал, как кожа вновь расходилась, как заросшие шрамы вновь кровоточили, напоминая о печальном опыте жизни. Ощущения, как алая жидкость текла и окрашивала мою спину от затылка, стекая по пояснице и ниже, просто вводили меня в режим безумия. Сначала я сопротивлялся, посылая всех к чертям, оковы не давали мне использовать силу греха, поэтому я был обезоружен до мозга костей. Рычание вырывалось из моего горла диким напором, для того, чтобы остаться в себе я начинал считать удары, но сбивался после пятого десятка и отключался, оставаясь в подвешенном и безжизненном состоянии. Не знаю, сколько времени после моей отключки Дарвуд изощрялся над моим телом, наверно, он быстро терял интерес, так как реакции с моей стороны не могло быть. Из-за шока и притока адской боли я терял сознание и в голове переживал раз за разом момента, когда Люк в замедленном для меня действии из-под его ног уходила земля под звук хруста свернутой и деформированной шеи. В тот момент я даже боялся опустить вниз глаза, не веря, что это могло случится взаправду. Гнев Моментально разнесся по венам, мне даже не нужно было смотреть на труп друга, чтобы понять, что тот больше не дышит. Я боялся этой мысли, но подсознательно знал об этом, не хотел верить, отрицал как отчаявшийся. Лучше бы я не ожил, когда сбросился с окна башни в ту ночь, а меня назло вернули на землю, которая стала для меня сущим адом.
Вспомнился разговор с грехом гордости, он был единственный, что отложился в моей памяти за все время пребывания в заточении. Тогда я вспомнил совет Дженни, хот знал исход. Иногда вспоминал время, проведенное с ней в графстве Рейдж, чтобы не сойти с ума. Воспроизводил в памяти ее смешки и забавную реакцию на мои бестактные слова. При всем моем положении, это было единственно, что Дарвуд не мог отнять – память. Хотя возможно в скором времени он и до этого дойдет, совершенствуя свои силы. День отъезда на бал занимал важное место, ассоциируя его с маленькой ведьмой. Я буду терпеть все, чтобы уйти в конечном счете из резиденции семи грехов и найти Сеинт, чтобы наконец-то завершить мое пребывание в этом земном аду. От безысходности и отчаяния я один раз вымолвил звук, похожий на слова через поток чудовищных вскриков.