Элли почувствовала, что краснеет.
— Совершенно точно.
Она снесла вниз ночную рубашку из самой плотной ткани и, как только услышала его шаги на втором этаже, стала расстёгивать платье. Элли раздевалась при свете камина, пару раз взглянув в окно на кромешную ночную мглу, чувствуя себя выставленной на показ. Закутавшись в толстенную шаль, подхватила свечу и бегом поднялась по ступеням. Она остановилась в дверях.
— Вы нашли свою простыню? — прошептала она. — Я положила её для вас на кровать.
Ответом ей был глубокий смех, звук которого восхитительным эхом прокатился по её телу.
— Так нашли? — повторила она свой вопрос, поднимая свечу и разглядывая спальный альков.
— Да, любимая. Я же дал слово, помнишь. Я само целомудрие, безвреден, как мышь в мышеловке. — Голые плечи и верхняя часть груди тёмным пятном выделялись на фоне белой простыни. Взгляд таинственный, белые зубы нет-нет да поблёскивают. Он не выглядел целомудренным. Он выглядел привлекательным и сильным, в общем, настоящая угроза для душевного спокойствия добродетельной вдовы.
Она сглотнула и, отвернувшись от него, села, чтобы снять обувь и чулки. Затем взяла свою простыню и плотно в неё завернулась, чувствуя, как он следит за каждым её движением. Наконец она загасила свечу, поставила её на пол у кровати, сделала глубокий вдох и нырнула в постель рядом с ним.
Она лежала, напряжённо вытянувшись, на спине, вся сжавшись под одеялом в своём коконе из простыни, стараясь не касаться его. Она лишь слушала шум ветра в деревьях да дыхание лежащего рядом мужчины. На этот раз спать с ним оказалось гораздо хуже, чем в первую ночь. Тогда она боялась его как незнакомца. Теперь от него веяло иной опасностью, от которой сковородой не защититься.
Прежде он был для неё чужаком, не более чем раненым с красивым телом. Теперь же она знала, что в глазах его могут плясать чёртики, знала, какой он на вкус, какие ощущения дарят его руки, гладя её кожу, лаская её, словно он считал её красивой и любимой. До замужества она привлекала мужчин лишь своим наследством. Сейчас она ничего не могла предложить, только себя. Однако же он всё равно хотел её. И когда прикоснулся к ней, она почувствовала себя… желанной.
В этом крылась опасная притягательность. Он уже проник ей в душу, если не под юбки. Теперь только тоненькая хлопковая простыня защищала её добродетель… и её сердце. Она лежала натянутая, как струна, едва осмеливаясь дышать.
— О, Бога ради! — он повернулся, вздыбив одеяло и простыни, перекатил её на бок и прижал спиной к своему телу.
— Прекратите. Вы обещали…
— И не нарушу обещания! Всё в рамках приличия, какое я в состоянии обеспечить. Элли, перестань волноваться. Мы завёрнуты в простыни — что может быть безопаснее. Но я не могу заснуть, пока ты вот так лежишь, словно одеревенела… — Он неловко засмеялся. — У меня та же беда, если хочешь знать.
Элли зарылась горящей щекой в холодную подушку. Нет, она ничего не хотела об этом слышать. Хватит того, что она ощущала эту его «беду» даже сквозь простыни. На что немедля отозвалось всё её тело.
— Прости, надо было держать язык за зубами. Ладно, оставь волнение, любимая, и давай спать. Ты же знаешь, так мы оба лучше отдохнём.
Ничего Элли не знала, но противиться не стала и продолжала лежать прижатой к его телу, наслаждаясь теплом мужчины, исходящей от него силой и чувством защищённости. Как непривычно и соблазнительно ощущать себя… желанной.
Они долго лежали в тишине, прислушиваясь к шуму ветра за окном. В конце концов она заснула.
Он лежал в темноте, прижимая Элли к себе. Даже через простыни, он чувствовал мягкие изгибы её тела, доверчиво прижатые к нему. Её ступни, освободившись от плена простыни, покоились между его икрами, холодные, как два маленьких камушка. Он улыбнулся. Он был лишь счастлив послужить ей горячим кирпичом.
Она вздохнула во сне и уютнее пристроилась к нему. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, приник ртом к её коже и нежно попробовал языком. Её неповторимый аромат заставлял вспомнить о свежескошенной пшенице… свежевыпеченном хлебе… и душистом сене. Свежий и пьянящий. Ему почудилось, словно аромат её кожи стал частью него самого.
Да кто же он, чёрт возьми? Это невыносимо — быть таким беспомощным, бродить в потёмках, быть неспособным принять решение насчёт собственной жизни. Как он может что-то загадывать на будущее, когда прошлое зияет пустотой?
А что, если память к нему не вернётся? Он навсегда останется в тисках безвестности? И если память не вернётся в ближайшее время, как долго он сможет оставаться здесь, с Элли? Он не может просить её о помощи. И не может остаться жить здесь. Несколько зимних дней, возможно, не вызовут пересудов, но если он останется дольше, то скомпрометирует её. А Элли была женщиной, которая дорожит репутацией.