— А ты никак не можешь без курева, — она поджала губы.
Он непроизвольно ощупывал горлышки бутылок в сумке. Их и в самом деле было четыре.
— Уж не собираешься ли ты выпить воду у внуков? — спросила она.
— Бог с тобой.
— Вечно ты думаешь только о себе.
Он резко затянулся, так что немного дыма даже проникло в легкие. Закашлялся. Ох, уж эти ее фокусы, ох, уж эти проклятые Руженины фокусы. Это я-то думаю лишь об одном о себе! В то время как только и только она… Это одна она думает о себе. Она и работает и надрывается только потому, что за каждой работой ей грезятся деньги. А на деньги она накупает все, что, по ее представлениям, и составляет человеческое счастье. Пока у нее было хозяйство, она надрывалась у себя, а теперь — в кооперативе. Деньги — это ее страсть. И цветы она сажала не на радость себе, а для продажи. Три грядки гвоздик, одна возле другой. Три большие грядки. Но в вазу не поставила ни одного цветка. Все продавала на рынке. Все крутится и крутится, пока не свалится, только тогда и найдет покой. Вот и сейчас уставилась в одну точку и, конечно, что-то подсчитывает. И не замечает вовсе, что сидит около реки. Куда там, эта, наверное, даже не видит, что над ней летают птицы. Она и небо-то воспринимает только как лейку, которая польет ее овощи.
Он курил, а перед его глазами простиралась река из стекла, неподвижная, и все-таки текущая. Когда-то в школе он писал сочинение, которое называлось «Река — жизнь». Да, тогда он еще много читал, умел выражать свои мысли. Он написал о том, как уходит жизнь и дни бегут, словно волны… Пан учитель его похвалил. Как же он гордился этой похвалою! Не очень-то много похвал выпадает в жизни на долю человека. Ту работу он писал еще мальчишкой, а что мальчишка знает о жизни? Что знают люди, пришедшие на вокзал, о предстоящем им пути? Одни мечты. Но потом это проходит. Стеклянная река, никакого движения. Я сказал бы, что все будто пригвождено к своим местам, как то облако над горизонтом. И потом внезапно обнаруживаешь, что все переменилось. Словно этот покой был преддверием больших перемен, неподвижность — лишь началом несуразного движения. Кажется, что все по-прежнему, и вдруг обнаруживаешь вместо мальчика — старика. Да еще и хромого.
«Я договорилась насчет рассады шампиньонов», — скажет Ружена. Она сидит, вытянув ноги, и, откинувшись, опирается на ладони.
«Ну-ну», — отзовется полунасмешливо муж. Однако слишком явно насмехаться над ней он не решается. В течение всех этих лет, с каждой ссорой она все более и более подавляла его, так что ему оставалось лишь последнее укрытие, да и в нем он защищался уже вяло и тайно. Он притворялся, что его защищает кто-то другой, а не он сам. Он научился прибегать к всевозможным хитростям, как подчиненный, который хотя и не в силах сбросить с себя ярмо, но иногда все же может ловко улизнуть.
Мысленно он мстил Ружене. Он представлял возле себя на берегу реки Ярмилу. Как она сидит здесь, откинувшись назад и опершись на ладони. Ее блузка натянулась. Она всего лишь на два года моложе Ружены, но она еще в теле. А волосы! Темные и густые, они выглядят так, что, запусти в них пальцы, не доберешься до корней. И потом, она все время говорит и говорит, не умеет молчать. То о своем сыне — он у нее в армии, — то о бегониях, что растут за окном и которые вовсе не предназначены на продажу: она сама их покупала.
Однажды они с Руженой сидели у нее за столом, и Ружена говорила:
— Уж хоть бы ради огурцов дождь пошел.
— Да, хорошо бы, — ответила Ярмила, — знаешь, как удивительно он шумит здесь?
Ее квартира расположена в мансарде старого дома. Однажды они были там во время дождя, ливень гудел в водосточных трубах, стекал по крыше с таким шумом, будто Ярмила жила под водопадом.
— Что с тобой? — спросила Ружена мужа. — Ты все смотришь на воду и совсем не замечаешь, а ведь я с тобой разговариваю.
— Ну как же, — промолвил он, — у тебя есть рассада шампиньонов.
— Я говорила о погребе. Нам нужно будет заняться погребом.
— Что ж, хорошо, — сказал он только для того, чтобы она отстала. Ему нравилось курить, вспоминать Ярмилу и смотреть на реку. А строить планы насчет шампиньонов ему было вовсе не по душе.
— Эта наша Ярмила просто спятила, — не отставала Ружена, — она собирается в Болгарию. К морю.
— Ну и…
— Она сошла с ума, — Ружена сморщила нос.
Муж про себя отметил, что это счастье — так сойти с ума, но не каждому это дано. Люди слишком разумны, и в этом все несчастье. Если разумно не ехать в Болгарию, то выходит, у Ружены здравого смысла более чем достаточно.