На обратном пути она положила голову мне на плечо и прикрыла свои невероятные глаза.
Из динамиков поставленным голосом зазвучало:
«Станция «Щёлковская» — пассажиров немного, и они начали стекаться к выходам.
«Конечная» — я прислонился щекой к её макушке, и ворс берета защекотал кожу.
«Поезд дальше не идёт» — люди суетливо выходили на перрон, а я заметил, что моя Ксюша уснула. Улыбнулся и посмотрел на неё сбоку. Из-под приподнятого воротника виднелись мягкие, крупные, ставшие белыми завитки.
«Просьба освободить вагоны» — я невесомо прикоснулся к худенькому плечику и осторожно сжал его, чувствуя пальцами хрупкие косточки даже через плотную ткань пальто. Она не пошевелилась… И я понял, что утонул без её серо-голубых бездонных глаз. Безвозвратно. Навсегда.
«Станция «Щёлковская». Конечная. Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны».
Вылетающая словно из ниоткуда махина разбивает гудящий перед ней поток воздуха. Окна проносятся мимо смазанными бликами. Я выхватываю в замедляющейся стеклянной ленте круглый, по-весеннему яркий шарик, под которым в обрамлении выбившихся из-под жёлтой шапки русых кудряшек блестят серо-голубые глаза. «Наша младшая внучка совсем тебя не помнит, — успеваю подумать я, прежде чем расползаются двери вагона. — Но как же вы похожи».
Она больше не малышка. Ей уже семь. Нетерпеливо переминается в проходе с ноги на ногу и машет мне, параллельно набирая сообщение в телефоне.
— Привет, деда! — Тонкие ручки обвиваются вокруг меня. Она на мгновение прижимается и смеётся, указывая на мой стульчик. — Ты снова со своим пеньком?
Я улыбаюсь в ответ, киваю, глажу её по спине, отгораживая от людского потока, и подталкиваю к колонне.
— Я написала маме, что вижу тебя и всё в порядке. Ты ей можешь не звонить. А ещё, — тараторит моя птичка-говорун, но вдруг осекается, привстаёт на носочки и громко шепчет мне на ухо: — Я бы хотела поночевать у тебя сегодня. Даже сочинила, что оставила с прошлого раза пижаму, хотя на самом деле спрятала её дома под тетрадями в нижнем ящике стола.
Переливчатые, словно небо, глаза смущённо смотрят на меня и заведомо ждут поддержки.
— Что ж, придётся найти магазин пижам. Нужно же тебе в чём-то спать… — Голос пересекает, потому что моя девочка-тростинка снова порывисто обнимает меня. — Только больше не обманывай, хорошо?
— Хорошо, — соглашается она, пряча зарозовевшие щёки. — А пижаму не нужно, деда. Я посплю в твоей футболке.
«Станция «Щёлковская». Конечная. Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны».
Мы до последнего сидим, соприкасаясь рукавами платья и рубашки. Апрель выдался необыкновенно тёплым. Наши пальцы переплетаются, когда мы одновременно поднимаемся и выбегаем из вагона. Взлетаем вверх по ступеням и врываемся в напоённый весенними ароматами воздух.
Идём, продолжая держаться за руки. Ксюша указывает на цветущие яблони и рассказывает, какие сорта растут в саду её родителей. А я просто иду рядом и любуюсь ею.
Нам остаётся десять минут до дома, где она снимает комнату. Прямая аллея, на которой мы оба, не сговариваясь, всегда сбавляем шаг, замедляем время и оттягиваем момент расставания до завтра. Примерно между пятой минутой пути и единственным фонарём нас накрывает внезапный дождь. Сильный и прохладный. Укрыться негде, и мы торопимся под козырёк подъезда. Одежда успевает промокнуть, волосы липнут к голове и с них стекают холодящие струйки.
— Поднимемся. — Тянет меня за руку Ксюша.
— Неудобно, поздно уже, — возражаю я.
— Ни за что не отпущу тебя мокрого ехать через полгорода. — Вскидывает голову моя упрямица, берётся за ручку двери и тянет сильнее.
Мы поднимаемся на третий этаж, стряхиваем влагу, смеёмся, когда брызги попадают на каждого из нас. Ксюша поворачивает ключ в замке.
Нас встречает Варвара Васильевна, квартирная хозяйка. Строгая и молчаливая женщина лет шестидесяти, с аккуратным шиньоном седых волос на затылке и в неизменном домашнем платье с накладным воротничком. Она внимательно осматривает нас с ног до головы. Под её взглядом мы непроизвольно краснеем и одновременно произносим «Добрый вечер!»