Земля уходит у меня из-под ног. Я гашу нервный смешок, нарочито громко выделяя голосом строчки нашего давнего стишка-мячика:
— Я старше на три года, ты в яслях на горшке.
А я же в средней группе, занятия в кружке.
Он улыбается и, напротив, приглушённо, продолжает:
— Я, первоклассник мелкий, дарю тебе цветы.
Берёшь их, улыбаясь со взрослой высоты.
— С тех пор астры — мои любимые цветы. Такие колкие, игольчатые, — вдруг признаюсь я вместо дальнейшего цитирования следующих строчек.
Прикусываю язык.
Как же я по нему соскучилась.
Кладу руку на мужскую грудь. Не дразню, не надавливаю. Просто хочу почувствовать биение его сердца.
Артём замирает. Его сердце пропускает удар и внезапно так сильно отзывается в моей ладони, что я вздрагиваю.
— Потанцуем.
Он не приглашает. Утверждает. Накрывает мою руку своей рукой. Слегка поворачивает голову. Нажимает что-то в телефоне. Не важно что. Я слушаю его сердцебиение и рассматриваю новые морщинки у глаз и неплотно сомкнутые губы в обрамлении густой щетины.
С глухим стуком телефон приземляется в соседи к моему.
Руки Артёма обнимают меня за талию. Я невесомо обвиваю его шею свободной рукой и, едва касаясь, поглаживаю границу линии роста волос.
— Твоя любимая песня. — Он трётся виском о мой висок и его губы снова в опасно-желаемой близости от моих губ. — Которую я ненавижу.
Я наконец вслушиваюсь в мелодию и слова.
«Мой родной, знакомый…»[1]
— Впервые её слышу. — Немного отклоняюсь и смотрю Артёму в глаза.
Он открыто встречает мой взгляд.
— Тогда знакомься: твоя любимая песня, которую я ненавижу.
Артём отводит одну руку в сторону и запускает композицию заново. Возвращает руку на мою спину, прижимает сильнее и начинает двигаться в медленном танце, увлекая меня за собой.
Мы топчемся на маленьком пятачке в тёмном коридоре. Я забываю, что на мне старая футболка и видавшие виды шорты, никакого макияжа, а кожу на пальцах рук стягивает от прямого контакта с водой, потому что я не люблю мыть окна в перчатках. Есть только пробивающие меня насквозь слова из динамика, прикосновения Артёма на пояснице и талии, его удерживающий взгляд и участившийся перестук в груди, то ли от него ко мне, то ли от меня к нему.
— Я всё так же старше тебя, — бросаю в него.
Он пытается возразить, но я прижимаюсь лбом к его губам.
Артём замолкает и целует меня над бровями.
— Старше на выбор. Старше на развод. Старше на ребёнка не от тебя.
Он покачивает меня. Я теряюсь — танец ли так действует или признание, которое я ему давно задолжала.
— Зато я старше тебя на боль, — парирует, хотя я еложу по его губам лбом, не соглашаясь, но его это не останавливает, и он продолжает: — Точно старше на ожидание и терпение. Ты старше на глупую неуверенность, а я старше на глупую гордость.
— Я старше на ошибки. — Вдыхаю порцию исходящего от него тепла. — Их накопилось слишком много.
Артём невесело смеётся и качает головой.
— В этом мы с тобой абсолютные ровесники. И, кстати, счёт по разводу в ничью.
Я сминаю футболку на его груди, собирая пальцы в кулак, и крепко обхватываю шею Артёма, вжимаясь в него.
Звучат последние аккорды.
Наступает тишина.
Я разжимаю руки, но не могу найти силы отстраниться от него.
Ещё чуть-чуть. Несколько вдохов.
Закрываю глаза, когда его щека скользит по моей щеке.
Под веками ярко вспыхивают кадры: чёрно-белый снимок Артёма в каком-то переходе, единственный, который я храню под обложкой школьного альбома… как он держал меня за руку в тот вечер, когда я впервые разбила нам сердце… моё отражение в зеркале платяного шкафа, перед которым я, обнажённая и пьяная, пыталась принять целомудренно-соблазнительную позу и в итоге отправила ему фотографию с требованием запомнить меня такой…
Делаю шаг назад, запрещая себе вспоминать, какой по-роскошному слабой я могу быть с ним.