По туннелю под Москва-рекой,
Где замшел бетонный свод.
С электрическим фонариком
Кто-то ходит взад-вперед.
И лицо, родное издавна,
Различить во тьме я рад:
Инженер Теплова призвана
Охранять подземный клад.
Обменялись Таня с Лелею
Взглядами понятней слов.
Жизнь с одной, похожей долею
Их свела под общий кров.
И друг друга любят спрашивать,
Зная наперед ответ:
«Как там наши?» — «Что там с нашими?»
«Нет вестей?» — «Покуда нет».
Бригадир и летчик! Слышите?
Разговор о вас идет.
Почему же вы не пишете
Тем, кто любит вас и ждет?
Вот где встречею недолгою
Согреваете сердца:
Не на фронте, а над Волгою,
Что сейчас темней свинца.
Вам на боевую вахту бы,
Но пока приказа нет.
Мирный, медленный над Ахтубой
Проявляется рассвет.
В хмуром небе не лучи еще —
Световые веера.
«Мне пора лететь в училище!»
«Мне на свой объект пора!»
Обнялись медвежьей хваткою,
Разошлись походкой шаткою.
Глава тридцать вторая
УЗНИКИ
Лежит пластом плененная Европа,
И явь ее страшней, чем страшный сон.
На всем следы всемирного потопа
И запах газа с именем «циклон»,
Изломанные свастиками флаги,
И оккупанты, серые, как вши.
…Сынов Германии в режимный лагерь
Передало правительство Виши.
Вагон был предоставлен коммунистам
Такой, чтоб не сумели убежать.
Так с родиной, любимой, ненавистной,
Товарищ Фриц увиделся опять.
Интербригадовца узнать не просто:
За годы эти жуткие он стал
От худобы как будто выше ростом,
С лицом угластым, темным, как металл.
Он видит аккуратные бараки
И печь, где и тебя сожгут дотла.
Худые тени движутся во мраке
Вдоль ржавых ограждений в три кола.
Натасканы на сладкий запах крови,
Немецкие овчарки наготове.
Сидит при счетверенном пулемете
На черной вышке черный часовой.
Ужели здесь гуляли Шиллер с Гете,
Шел Вагнер с непокрытой головой?
Но ты ведь тоже здесь! Ты их наследник,
И неотъемлемы твои права.
Сожми в кулак остатки сил последних, —
Пока ты жив — Германия жива.
Туда-сюда болотные солдаты
Таскают бревна скользкие с утра.
Их каторжные куртки полосаты,
И на согбенных спинах номера.
Сегодня в лагерь пригоняют русских.
Здесь их сильнее, чем свободы, ждут…
Вдруг замешательство в воротах узких,
И вот они идут, идут, идут.
Наручниками скованы попарно,
Наперекор ветрам своей судьбы,
Плечом к плечу шагают эти парни —
Как бы оживший барельеф борьбы.
В провалах глаз — сухой огонь расплаты.
Покрыты пылью, плотной и седой,
Шинели и матросские бушлаты,
Пилотки, шапки с вырванной звездой.
Их увидали узники Европы,
Похожие на скопище теней.
Тогда в толпе возник чуть слышный ропот,
Как будто птицы пронеслись над ней.
Сравняла арестантская одежда
Берлинцев, москвичей и парижан.
Но первый свет, но первый луч надежды
По изможденным лицам пробежал.
И потянулись месяцы неволи,
Как звенья цепи, дни — один в один.
А по ночам прилив душевной боли:
«Германия! Ужели я твой сын?!»
Прошла зима, за ней зима вторая.
Фриц хода времени не замечал,
Пока во тьме зловонного сарая
Он русского бойца не повстречал.
Кто этот пленник, окруженный строгим,
Особым уваженьем земляков?
Он очень слаб, едва волочит ноги,
И на запястьях шрамы от оков.
Его натянутые скулы смуглы,
И губы ниточкой, и нос остер.
Горячие глаза черны, как угли,
Но сед его мальчишеский вихор.
(Я видел раньше это непростое
Лицо, но в повторенье — и оно
Не горем, а девичьей красотою
Казалось мне тогда озарено.)
По слухам, он еще под Минском ранен.
Враги в лесах охотились за ним.
Друзья его зовут полковник Танин,
Но, вероятно, это псевдоним.