И вот, в один унылый от осенней слякоти день, когда стрелки винтажных часов показали одиннадцать утра, явился взбудораженный Глеб. Несостоявшийся компаньон стал кричать, что бизнес «его старых друзей» спасен, пролепетав что-то нечленораздельное о каком-то выгодном предложении от американского наемника, который снимет чуть ли не все номера и заплатит за проживание наличными долларами.
— Чтоб я пустил наемников в свой дом? — возразил Денис, посматривая на Марту, ожидая лишь от нее одобрение или неприятие. Но она многозначительно молчала.
— Это не дом, а мотель! — крутил у виска Глеб и тоже смотрел на Марту. — Не будь идиотом, это сейчас единственный шанс сорвать куш. Спасти бизнес. Никто тебя не осудит. Или ты своих соратников ссышь, с которыми хотел в Горловку уйти?
— Ты что мелешь? — с укором взглянул Денис на выдавшего его сокровенную тайну приятеля. Но Марта и теперь никак не отреагировала, ведь она знала и это.
— Они завтракать будут и обедать, ты только успевай чеки выписывать. У них бабла, шо у дурня фантиков! Кэшем платят. Я уже подшустрил. Возле них все утро кручусь. За «хаммером» бегал бронированным, показывал, где у нас что! Его «хаммер» ни один гранатомет не возьмет. Фирмачи — точно. Ну, и капеллан какой-то жилье ищет. У тебя номеров хватит. На всех, блин! — тараторил Глеб. — Мой процент не забудь.
Денис готов был поверить чуду, но не поверил бы в байки Глеба, если бы после полудня не увидел в руках своей Марты стопку денег — целую «котлету» долларов. Так в тот злополучный отель вместе с новыми постояльцами забрел и следующий эпизод…
Глава 12
Новая власть
Предложение от новых постояльцев «Парадиза» было не единственным выгодным бизнес-проектом, на который обратил свое внимание шустрый Глеб. С приходом в городок новой власти, этой огромной силищи, состоящей из регулярных частей на бронетехнике, крутых наемников и добровольческих батальонов в новехонькой униформе и бронежилетах, он пребывал в необъяснимой эйфории. То ли от смятения, соединенного с предвкушением легкой наживы, то ли от ощущения приближающегося кардинального изменения в его жизни. То ли от привалившего счастья, перемешанного со страхом. А может быть, от жажды мести и намерения выпустить пар.
Глеб узнал нечто… Интуитивно он понял одну вещь. В тот самый момент, когда как приставучая собачонка ластился к иностранцам и вернувшемуся городскому голове. Да, Брусника не сомневался — они затевали настоящую охоту. И им были нужны цепные псы. Не безвозмездно, конечно.
У дома культуры, вдоль колонн которого спустили жовто-блакитные штандарты, городского голову, коренастого типа с длинными свисающими, как у моржа, усами, пробором и глубокими шарпейскими складками на лбу, патриотично наряженного по случаю освобождения в рубаху-вышиванку под пиджак, встретили девушки в украинских веночках с хлебом и солью на рушнике. Его сопровождала супруга — жгучая брюнетка с накрашенными алой помадой толстыми губами, ростом она была выше градоначальника почти на голову и моложе лет на десять. На голове бублик, как у Юли Тимошенко.
Согнали город. Рядом с городским головой по красной дорожке шел низенький темноволосый «дядя» с черными, как смоль, глазами, губастый, с несуразными оттопыренными ушами. Он беспрестанно курил. Мешки под глазами красноречиво свидетельствовали о систематическом недосыпании. Вокруг «дяди» по всему периметру рассредоточились автоматчики с рациями. Наверняка парни служили в спецназе или «беспеке Украины».
Голова, подкрутив кончик уса, надкусил хлеб и предложил отломить кусок «дядечке». Так как для этой бесхитростной процедуры тому пришлось бы затушить и бросить сигарету, а он не намеревался этого делать, то голова вызвался подержать окурок. Карлик макнул кусочек в соль и проглотил его без пережевывания. Затем снова взял сигарету. Она все же успела затухнуть. Зажигалку поднес один из телохранителей. Довольный «дядя» жадно затянулся. Люди вокруг поняли, что главный — вовсе не голова, а этот лилипут.
Все, как завороженные, смотрели на подчеркнуто держащего осанку губошлепа, напоминающего напыщенного конферансье из театра кукол, ожидая, что он вот-вот проявится и начнет говорить, но первым сам себе предоставил слово голова. Он подошел к трибуне с тризубом, с минуту раздувал щеки, а потом затеял свою косноязычную речь. Выступал медленно, но громко, без прерывания на аплодисменты.