Когда мы из Батайска двинулись дальше, из сестер остались три коренных и три свято-троицких.
В конце концов нас направили в Екатеринодар. Но там все так было забито больными, что нас не разгрузили. Я сбегала в свой Кауфманский госпиталь (3-й) и упросила взять несколько человек, оставшихся мы повезли дальше. Об эвакуации тогда еще не думали, и нас направили в сторону Минеральных Вод с тем, чтобы мы где-нибудь разгрузились.
На нескольких кавказских станциях мы пытались разгрузиться, но везде получали отказ. На одной только у нас взяли несколько человек. По дороге многие умирали. В Минеральные Воды нас не приняли, и мы поехали обратно до Кавказской и повернули на Ставрополь.
Все время надо было держать вагоны запертыми на ключ, так как больные в бессознательном состоянии убегали. Раз разбежалось несколько человек — кто одетый, а кто и просто в белье. Они бегали, бродили по станции. С трудом всех переловили и водрузили обратно. Из-за того, что все же кое-кого мы сгрузили, и из-за большой смертности в поезде стало свободнее, каждый имел свою койку.
Но заболело еще четыре сестры и младший врач. На весь поезд из медицинского персонала осталась одна свято-троицкая сестра Махоткина и я. Заведующий хозяйством был тоже болен, и его заменила его жена, которая до того была его помощницей. Старший врач продолжал сидеть в своем купе.
При таком положении ни о какой нормальной работе нечего было и думать. Уход за больными сестрами взяла на себя заведующая хозяйством, очень милая дама. А на нас двоих лежал уход за всем поездом, где все, без малого исключения, были сыпнотифозные. Много очень тяжелых, много «дурачков», которые пытались убегать и делать глупости.
Мы разделили поезд пополам. Ночью, конечно, никто не дежурил. Оставались один или два санитара на всех, так как они тоже почти все были больны. Днем их было немного больше. Утром, когда мы вставали и шли на работу, мы сверху халатов надевали кожаные куртки и, проходя через аптеку, наполняли карманы всем необходимым (клали лекарства, градусники, шприцы, камфору, морфий) и начинали обход — каждая в своей части поезда. Смотрели пульс, иногда мерили температуру, впрыскивали кому камфору, иногда морфий, давали лекарства и кончали обход к обеду. После обеда до вечера проделывали то же самое. Вот все, что мы могли сделать.
Так доехали до Ставрополя, где начали разгружаться. Доктор решил оставить там и всех четырех больных сестер — мы воспротивились!
Махоткина, как чужая поезду, говорила мало, но я с доктором сцепилась и сказала, что сестер не отдам. Сами они тогда еще не совсем потеряли сознание и умоляли меня их не отдавать. Сражение со старшим врачом у меня было серьезное. Я с ним разговаривала не как сестра со старшим врачом, а по меньшей мере как равная. Весь этот кошмарный месяц он сидел, спрятавшись в купе. Солдаты и офицеры болели, умирали, заболели почти все сестры, много умерли. И к концу рейса вся тяжесть работы и ответственности лежала на мне и Махоткиной. Если бы это было в наших силах, то мы бы никого в Ставрополе не оставили, но это было невозможно. Но сестер я ему не отдавала.
Наконец он сказал, что сделает так, как они сами захотят, и что пойдет их спросить.
Я успела забежать раньше его и их предупредить. Я очень боялась, что в полусознании они согласятся остаться. Наша Звегинцева и две свято-троицкие не согласились. Но маленькая Каневская из Полтавы осталась. Я при уговаривании старшего врача не присутствовала. Не знаю, почему она это сделала. Согласилась из-за слабости и потери сознания или сама захотела, думая попасть к себе домой (она недавно в Добровольческой армии, и все ей было чуждо, она никого не знала)? Я сама отвезла ее в госпиталь. Ее положили в отдельную палату. Больше о ней никаких сведений не было.
Поезд пошел обратно по направлению к Екатеринодару. Сестра Махоткина и я были этому страшно рады, так как уже выбивались из сил и волновались за больных сестер, за которыми мы могли теперь сами ухаживать. Мы были счастливы, что остались до конца здоровыми: ведь если бы мы слегли, что бы было со всеми больными? Но не прошло и двух дней, как Махоткина заболела. Я осталась одна. А на другой день я почувствовала, что заболеваю: поднялась температура. Я сейчас же сказала жене заведующего хозяйством, что я тоже больна, и попросила ее ухаживать за сестрами. Для себя я все приготовила в своем купе: поставила на столик питье, градусник, лекарства и т. п. и улеглась. Я определила, что у меня возвратный тиф, так как сыпной у меня уже был в Румынии.