Очнулся он, только когда в камеру бросили Вархена. Бессмысленный взгляд приоткрытых глаз бывшего шпиона застыл в одной точке: с виду от мертвеца его отличало только неровное дыхание, от которого на губах пузырилась розовая слюна.
Караульный лениво ткнул бесчувственное тело древком алебарды.
– Да оставь: у него от «правдоруба» уже мозги вытекли и кишки спеклись. Сукин сын всё равно, что мёртвый. – Второй гвардеец потянул напарника назад за стол. – А помрёт раньше срока – так нам отвечать.
Дождавшись, пока они снова займутся картами, Ханбей ползком, не решаясь вставать, подобрался к телу. До последнего он надеялся, что тот притворяется или использует какой-то трюк, но стражник оказался прав: Вархен был без сознания. Лицо его почти не пострадало от побоев, отчего издали могло показаться, что он жив-здоров – но пальцы на обоих руках были лишены ногтей, переломаны или раздроблены, а сами руки вырваны из суставов; через оголённую грудь тянулись глубокие ожоги от раскалённого прута.
– Боги милосердные, – прошептал Ханбей. Всё же он осторожно потряс шпиона за плечо. – Эй, Вархен! Ты знаешь это место, скажи, как можно отсюда выбраться! Вархен!
Но с тем же успехом можно было надеяться заставить очнуться бревно.
Ханбей сползал к решётке за водой и влил несколько капель ему в рот. Большего он сделать не мог.
Осторожно, стараясь не привлекать внимания, Ханбей обследовал камеру – но в ней предсказуемо не оказалось лаза для побега или тайника с оружием; ничего, что могло бы обещать чудесное спасение.
Когда на рассвете за ними пришли, он, чувствовавший себя уже вполне сносно, сделал единственное, что ему оставалось: бросился на тюремщиков. Завязалась короткая потасовка, в которой он разбил кому-то лицо и почти достал до чьей-то алебарды – но затем несколько точных ударов швырнули его на пол. Рассерженные солдаты наспех отпинали его по рёбрам, связали руки за спиной, заткнули тряпкой рот и, подгоняя тычками и бранью, повели наружу; бесчувственного Вархена, ухватив с двух сторон подмышками, потащили следом.
***
До площади Правосудия их с Вархеном провезли на тряской телеге. Уже рассвело: на небе не было ни облачка, ярко светило солнце. На площади собралась толпа: горожане любили поглазеть на казни.
«Первый раз в жизни вижу столько людей», – невпопад подумал Ханбей. – «Первый и последний». В такой ясный и тёплый день совсем не хотелось умирать. Чтобы отвлечься, он стал пересчитывать толпу по головам, но на третьем десятки каждый раз сбивался со счёта.
«Что, если бы они узнали правду?» – Он пошевелил языком, но кляп сидел во рту крепко. – «Бесполезно. Всё равно мне никто бы не поверил».
Когда его втащили на эшафот, с краю площади показалась процессия. Окружённый двойным кольцом стражи в зелёных мундирах с жёлтым кантом, на сером в яблоках жеребце ехал сам герцог Эслем; рядом с ним ехали двое со скрытыми под капюшонами лицами, закутанные в плотные плащи, несмотря на жару. Тот, что ростом был выше, не касаясь поводьев правил черным, как смоль, породистым тонконогим скакуном; когда процессия подъехала ближе, в жеребце второго Ханбей с удивлением узнал своего Недотёпу: капризный конь ступал смирно, потупив морду, словно зачарованный.
«Демоны Шоума», – подумал Ханбей. Среди стражи он разглядел своего Капитана и обрадовался, что тот остался жив. – «Я не предатель. Нет. Но я не справился. Мы не справились…» Скосив глаза, он увидел, как палач пытается просунуть голову Вархена в петлю, пока пыхтящий гвардеец удерживал того на ногах.
Герцог подъехал к самому эшафоту и с лязгом обнажил шпагу. Гвардейцы, сдерживавшие толпу, расступились перед ним.
Лицом и сложением Рудольф Эслм имел явственное сходство с медведем, а его грубый голос напоминал звериный рык.
– Этот – мой человек. Я сам буду вершить над ним суд, – проревел герцог, указывая на Ханбея остриём.
Крючконосый старик в парике – прокурор – нахмурился и переглянулся с неприметной наружности гвардейцем с майорскими знаками; тот так же хмуро пожал плечами, окинув взглядом герцогскую стражу: ему не хотелось уступать, но и не хотелось на потеху публике затевать стычку. Эслем был известен упрямством и дурным нравом.
Толпа нетерпеливо шумела. Прокурор, так и не решившись спорить с герцогом, вздохнул и поклонился:
– Как вам будет угодно, милорд.
Герцог Эслем спешился и вскарабкался на эшафот; доски заскрипели под его медвежьим телом. Высокий «демон» и громила-стражник с гербовой перевязью личного телохранителя последовали за ним. Ханбей с неприязнью взглянул на бывшего сюзерена: в Шевлуге ходило множество слухов о жестокости герцога, и ни одного – о его уме или проницательности.
– Ты! – Герцог нетерпеливым жестом поманил старика-прокурора.
– Да, милорд. – Тот нерешительно приблизился.
– В чём их обвиняют?
– Убийства и грабежи, милорд… нарушение присяги, ввиду особых обстоятельств приравненное к предательству…
– Предательство? Верное слово! Эй, вы все! Смотрите сюда!!!– выкрикнул герцог, вскинув шпагу. Толпа ответила ему одобрительным гомоном; они были единым целым – человек-медведь и озверевшие в ожидании кровавого зрелища люди. – Смотрите всё, что случается с предателями!
Не размахиваясь, одним мощным движением он проткну грудь крючконосого прокурора.
Старик выгнулся с нечеловеческим криком; тело вспыхнуло бело-рыжим пламенем. Герцог отступил на шаг, плавно высвобождая шпагу, и отсёк демону голову. Из разрубленной шеи фонтаном ударила чёрная кровь и повалил дым.
По толпе пронёсся вздох, тотчас сменившейся лязгом клинков и криками.
Стража герцога разоружала караул у эшафота; повсюду вспыхивали стычки. Следующим ударом герцог зарубил палача: его кровь оказалась красной, но была встречена рёвом толпы столь же громким и восторженным. Телохранитель герцога тоже не терял времени даром: помогавший палачу гвардеец уже лежал на помосте с перерезанным горлом.
Бесчувственный Вархен повалился на руки к подоспевшему «демону».
– Тихо!!! – взревел герцог, перекрикивая поднявшийся шум.
Толпа повиновалась ему; стало настолько тихо, насколько это вообще было возможно на заполненной ошеломлёнными, разъярёнными, растерянными людьми площади.
– Филин и сукин сын Шоум с Лысых Равнин продались демонам! – выкрикнул герцог. - Дворец захвачен предателями, Его Величество Рошбан Второй убит!
«Убит… король… убит…» – разносилось по людскому морю во все стороны.
– Но сукины дети за всё ответят! – Герцог Эслем снова вскинул шпагу: на ней дымилась чёрная кровь. – Шиш им, а не корона, плаха им, а не королевство! За принца Кербена! За короля Кербена!!!
Толпа шумела.
– Ваше Величество, мне нужно было объявить наследником себя?! – прошипел герцог, обращаясь куда-то в сторону. – Нельзя заставлять их ждать!
– Тебе стоило попробовать, Рудольф, – тихо сказал «демон»: у него был приятный, мягкий баритон. – Напрасно ты не стал: я уже говорил.
Он бережно опустил тело Вархена на помост, встал и откинул капюшон, и потрясённый Ханбей узнал профиль, чрезвычайно схожий с тем, что полвека штамповали на монетах.
Принц – некоронованный король – Кербен Жастеб Даршазский оказался худосочным мужчиной лет тридцати, с ранней сединой в тёмных волосах и с застывшей на лице мрачной гримасой; под глазами у него залегли тёмные круги.
Толпа взорвалась приветственными криками, но Кербен поднял руку, и шум пошёл на убыль.
– Жители Вертлека, добрые люди, честные люди! Лорд Вульбен и крон-лорд Шоум должны ответить за свои поступки! – выкрикнул он. – Добрые боги на нашей стороне. Сегодня свершится правосудие!
Ему ни за что не хватило бы голоса перекричать всех, но людские голоса разносили его слова во все стороны. Он властвовал над толпой иначе, чем герцог, без наслаждения и азарта – но власть его была велика: в городе уважали и любили его.
Где-то схватки возобновились с новой силой – преданные сторонники лорда Вульбена дорого продавали свои жизни; однако большинство гвардейцев, увидев принца, сложили оружие и теперь спешно повязывали на рукава оторванные от одежд стражников жёлтые и зелёные повязки в знак верности новому королю.