В её глазах вспыхивает интерес.
— Ты будешь танцевать со мной?
Это чувство, словно воздушный шар в груди, возвращается, и я сжимаю её пальцы сильнее.
— Да. Я буду танцевать с тобой. И шептать тебе на ухо непристойности, и выносить категоричные суждения о людях вокруг нас.
Она улыбается.
— И ты не оставишь меня одну? Ни на секунду?
Я качаю головой. Сердце ноет от боли.
— Не оставлю. Обещаю. Если только ты сама этого не захочешь. Мы пройдем через это вместе, хорошо?
— Вместе, — повторяет она. Появляется едва заметная улыбка. — Хорошо. Думаю, я готова.
— Почти, — говорю я.
С тех пор как пару часов назад я появился у её дома с огнём магии в венах и отчаянием в животе, меня не покидает одна мысль.
Я обхватываю ладонью её затылок, пальцы запутываются в волосах на шее. Им мешает гладкий, аккуратный пучок, в который она их затянула.
— Что ты делаешь? — она тянет меня за руку. — Ты испортишь мне причёску.
— Знаю.
Магия вспыхивает в моих ладонях, и она замирает. Золотые искры медленно вплетаются в её волосы, распуская их из жёсткого пучка, в который она их собрала. Она издаёт тихий звук облегчения, когда они рассыпаются по плечам, прямые пряди снова закручиваются в локоны, к которым у меня нездоровая слабость. Я провожу большим пальцем по изгибу её уха, и там появляются ягоды остролиста, уютно устроившиеся в золотом гребне.
— Вот, — я изучаю результат, довольный. — Так лучше.
Вишнёво-красные губы Гарриет изгибаются в улыбке.
— Это было необходимо.
— Более чем.
Я беру её за руку и тяну ко входу. Чем быстрее мы войдём, тем быстрее сможем уйти.
— Теперь ты выглядишь как ты.
— В отличие от…
Я снимаю шерстяное пальто, как только мы проходим двери, и отдаю его сопровождающему слева. Я перехватываю его прежде, чем он успевает помочь Гарриет с её пальто, разматываю тяжёлый пояс у неё на талии. Стягиваю пальто с её плеч, и она слегка вздрагивает, когда я провожу большим пальцем вдоль обнажённого позвоночника. Я быстро целую её в затылок и наклоняюсь, чтобы прошептать на ухо.
— В отличие от женщины, которая позволяет другим не замечать её. Помни, кто ты, Гарриет. И помни, что ты не одна.
Я передаю её пальто и направляю её вперёд.
— Пойдём найдём выпивку.
Гарриет резко выдыхает.
— Пойдём.
Её мать находит нас раньше, чем мы шампанское.
Она приветствует Гарриет двумя воздушными поцелуями в обе щёки, на губах — вежливая, отстранённая улыбка. Она выглядит так, будто почти не постарела с того первого воспоминания. В её тёмно-русых волосах нет ни единого седого волоска, на лбу — ни одной морщины.
Выдают возраст только глаза. Глаза выглядят уставшими.
— Гарриет, — говорит она, всё с той же вежливой и холодной улыбкой. Её взгляд скользит вниз, затем вверх. — Ты в фиолетовом.
Не «здравствуй». Не «с праздниками». Критика — поданная так же небрежно, как бумажные рождественские короны, которые моя мать раньше делала из старых рыболовных журналов.
Во мне вскипает яростная защитная злость, переплетаясь с магией. Но Гарриет не поддаётся и не ломается. Она улыбается.
— Да, — её взгляд находит мой. — Красиво, правда?
Я чертовски ею горжусь. Подмигиваю ей.
— Я, кажется, чётко обозначила тёмно-синий, — говорит её мать.
— Да, — отвечает Гарриет, поворачиваясь к ней, голос спокойный. Единственная уступка нервам — лёгкая дрожь в руке. — Ты прекрасно выглядишь, мам. Всё выглядит прекрасно. Ты замечательно всё организовала.
Её мать игнорирует комплимент.
— И твои волосы.
Улыбка Гарриет чуть гаснет.
— Да?
— Они… другие.
— Я обычно так их и ношу, — говорит Гарриет. Она касается гребня, устроившегося за ухом. — Ну. Чуть наряднее, чем обычно.
Губы её матери кривятся.
— Чуть наряднее, — повторяет она сухо.
Я делаю шаг ближе и кладу ладонь на поясницу Гарриет.
— Считаю, она выглядит прекрасно.
Я говорю это как угрозу. Тем же тоном, каким, вероятно, сказал бы: «Надеюсь, ты подавишься своим клюквенным мартини» или «Тебе стоит глубоко стыдиться себя» или «Салфетки, которые ты выбрала, совершенно не сочетаются с серебром на этом показном празднике богатства».
Полное внимание Донны Йорк — странно пугающее. Из неё вышел бы отличный сотрудник в офисе полтергейстов, если бы в загробной жизни ей вдруг понадобилась работа.