Я качаю головой, потом поднимаюсь на носочки и прижимаюсь губами к его губам. Поцелуй короткий и целомудренный, но он тянется за моими губами, одной рукой мягко обхватывая затылок, удерживая меня рядом. Он прижимает наши лбы друг к другу, легко задевая мой нос своим.
Невозможно мило, и сердце снова делает кульбит в груди.
— Я буду у бара. Дай знак, если понадоблюсь.
— Какой знак?
Он задумывается.
— Ты умеешь изображать птичий крик?
Я улыбаюсь.
— Я бы попросила тебя показать, но мне немного страшно, что может случиться.
В его глазах вспыхивает веселье.
— Тогда пусть будет сюрприз, — он хлопает меня по боку, направляя в сторону сестры. — Я буду за тобой приглядывать.
— Спасибо.
Я делаю два шага вперёд, чувствуя себя смелой, потом оборачиваюсь, чувствуя себя честной.
— И спасибо, что ты здесь. Я, правда, рада, что ты сегодня постучал в мою дверь.
Выражение лица Нолана смягчается.
— Я рад быть здесь, — он слегка подталкивает меня. — Иди. Только не оставляй меня одного с волками надолго.
Я юркаю прочь, пока не начала сомневаться, подходя к Саманте как раз в тот момент, когда мужчина, с которым она разговаривала, отходит. На ней длинное платье А-силуэта, разумеется, тёмно-синее, волосы стянуты в гладкий хвост. Её внимание цепляется за меня и замирает, осознание доходит не сразу.
Её глаза расширяются.
— Не так уж много времени прошло с нашей последней встречи, — говорю я, подходя ближе и борясь с желанием поправить юбку.
Две недели назад я бы чувствовала себя рядом с ней «до» на фоне её «после» — ощущением собственной неполноценности, с которым я боролась почти всю жизнь.
Но не сегодня.
Может, дело в платье, а может — в эйфории от того, что меня кружил по танцполу мужчина, которому я небезразлична, а может — в тяжёлом, защищающем ощущении взгляда Нолана на моих обнажённых плечах… но единственное, что я чувствую — низкое гудение раздражения. Я до смерти устала выпрашивать крохи привязанности. Не теперь, когда я знаю, что её можно отдавать так свободно.
— Почти год, — говорит Саманта, её голос ровный. Она изучает мои волосы, размышляя, её идеально очерченные, карамельного цвета брови сходятся. — Весной, кажется?
— Похоже на то.
— Ну, ты отлично выглядишь, — улыбка Саманты натянутая. — Платье, конечно, впечатляющее.
— Да, оно хорошее, — коротко смеюсь я. — Мы, правда собираемся этим заниматься, Сэм?
Она ставит пустой бокал из-под шампанского.
— Чем?
— Мы, правда, будем вести светскую болтовню? Мы? — я делаю шаг ближе, стараясь держать голос тихим. Старые привычки умирают тяжело, а конфронтация и так даётся мне нелегко. Я не хочу устраивать сцену, пока мы можем спокойно поговорить. — Ты почти не разговариваешь со мной уже несколько месяцев. Ты не отвечаешь на сообщения и не берёшь трубку. Что происходит?
— Я была занята на работе, — отвечает она, почти не встречаясь со мной взглядом. — Мне увеличили нагрузку, и я курирую новую группу по специальным интересам в отделе корпоративного права. Куча работы, Гарриет. Ничего личного.
Лёд образовывается у основания горла. «Ничего личного». А должно быть личным. Я хочу, чтобы это было личным.
— Звучит здорово, Сэм, но… — я провожу зубами по нижней губе, решая, хочу ли надавить. — Из-за этого ты отдалилась? Из-за работы?
Её строгий вид даёт трещину, обнажая что-то мягкое и ранимое. Но затем исчезает, снова становясь холодной и безразличной. Она так похожа на нашу мать, что мне хочется плакать.
— Я не отдалилась, Гарриет. Я просто занята.
— Не делай так, — говорю я. — Не заставляй меня выглядеть так, будто я всё это выдумываю. Ты меня избегала.
— Я же сказала, корпо…
— Корпоративное право, знаю, — я тяжело сглатываю и заставляю себя быть смелой. — Но я хочу говорить с тобой, Сэм. Не о работе. Я знаю, у нас был тот спор, но я никогда не хотела, чтобы ты отстранялась.
Я показала ей крошечный осколок того, что прячу от всех остальных, и она наказала меня за это. Она до сих пор наказывает меня за это.
— В этом-то и проблема, Гарриет.
— В чём?
— Когда я рассказываю тебе о работе, я рассказываю о себе, — её взгляд снова ускользает, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, куда именно. Мама и папа держат в центре зала, гости тянутся к ним, как мотыльки к огню. — У меня сейчас всё очень хорошо, и мне комфортно. Я не хочу всё испортить.