Честно говоря, это облегчение.
— Отлично? — Нолан звучит недоверчиво.
Я киваю.
— Правда, отлично, да.
Я смотрю на него — ссутуленного на пассажирском сидении моей машины, колени почти у груди, и у меня чешутся ладони. Я хочу ухватиться за это чувство. Хочу держать его обеими руками.
— Хочешь зайти? — спрашиваю я.
Его брови взлетают от удивления.
— Ты хочешь, чтобы я зашёл?
— А почему нет?
— Ты не сказала мне ни слова с тех пор, как попросила принести твоё пальто.
— А, — я снова это говорю. — Я изв…
Длинные пальцы Нолана сжимают моё бедро. Он так и не убрал руку с тех пор, как мы сели в машину.
— Если ты ещё раз скажешь «извини», — медленно говорит он, — я могу сойти с ума.
Я плотно сжимаю губы. «Извини» уже вертится на кончике языка, но я проглатываю его. Он выдыхает через нос, тень самой маленькой улыбки ложится на его щёки.
— Хорошо, — глухо говорит он.
Опять это слово. Оно скользит по моим плечам и оседает в центре живота — тёплое, текучее. Я вздрагиваю.
Нолан смотрит на меня серьёзно.
— Это я должен извиняться перед тобой, — говорит он низким, хриплым голосом. — Сегодня я перегнул палку. Прости за это.
— Как?
— Твоя мама подошла ко мне, пока я ждал тебя у бара, — он сжимает и отпускает мою ногу, будто уговаривает себя разжать руку, но не совсем может. — Она хотела узнать характер наших отношений. Она была… ну. Она, вообще-то, ведьма.
Я фыркаю.
— Она, правда, ведьма, да?
Моя мама никогда не изменится. Странно, но знать это — облегчение. Я столько всего пыталась в себе изменить, чтобы она меня полюбила, но дело никогда не было во мне. Теперь я знаю. Она держится за старые обиды, не желая прощать или забывать.
Теперь, когда я высказалась, эта рана может начать заживать.
Нолан откидывает голову на подголовник.
— Я сорвался. Это не моё задание — исправлять её поведение.
Я неопределённо мычу и придвигаюсь ближе. Я не хочу обсуждать это в машине, с консолью между нами. Хочу быть там, где вижу его лицо. Где могу провести руками по его тёплой коже и шрамам и убедиться, что он всё ещё здесь, рядом со мной.
Я довольствуюсь тем, что переплетаю наши пальцы у себя на бедре.
— Что ещё ты ей сказал?
Нолан тяжело сглатывает, всё ещё нервничая.
— Возможно, я сказал ей, что её голова похожа на картофелину.
Смех вырывается у меня.
— Ты что?
— Согласись, она отдалённо напоминает корнеплод, — на его щеке мелькает ямочка. — Мне не понравилось, как она говорила о тебе, — тихо добавляет он. Его прикосновение скользит по внутренней стороне моего колена. — Моё раздражение взяло верх.
Я снова хихикаю и наклоняюсь, прижимаясь губами к его губам. Моё яркое, пузырящееся чувство разрастается. Сегодня Нолан был со мной. Он пришёл, он остался, он защитил меня. Он заставил меня чувствовать себя хорошо.
Я ловлю его нижнюю губу зубами и тяну, потакая себе, целуя так, что он ёрзает на сидении. Нолан тает подо мной.
— Ты не злишься, — выдыхает он, когда я веду губами вдоль его шеи.
— Конечно, я не злюсь, — я вожусь с его бабочкой, злясь на то, сколько пуговиц, застёжек и слоёв между мной и его кожей. Он рычит, когда я просовываю пальцы между его шеей и тканью, царапая ногтями. — С чего мне злиться?
— Потому что я сравнил твою мать с ямсом.
— Я думала, ты сказал, что это картофель.
— Есть выражение про картофель, но я не хочу подпадать под ирландские стереотипы.
Я смеюсь ему в шею, опуская лоб к его челюсти. Этот вечер легко мог стать ещё одним плохим воспоминанием о Рождестве в моей и без того обширной коллекции, но не стал. Я танцевала, смеялась и сказала слова, которые годами прожигали дыры в моём сердце. Я была смелой, и это было благодаря Нолану.
— Я не хочу больше об этом говорить, — бормочу я.
— О чём ты хочешь говорить?
— Я не хочу говорить.
— Принято, — говорит он.
Его пальцы медленно поднимаются по моему бедру, исчезая под высоким разрезом платья. Когда я не протестую, за ними следует вся ладонь. Я шире раздвигаю колени в тесном пространстве водительского сиденья, поощряя его исследовать. Он прекрасно улавливает намёк — его шершавая ладонь скользит по моему бедру, сжимая его, а губы вновь находят мои. Я растворяюсь в нём, разгорячённая и без мыслей в голове.
— Пойдём внутрь, — выдыхаю я, обвивая руками его плечи.