Она всегда была там. Всё это время Гарриет была в моей голове.
— Что это значит? — шепчет она.
— Не знаю, — шепчу я в ответ.
Я прижимаю лоб к её лбу и вдыхаю мятно-сахарный аромат. Чувствую мягкость её волос. Закрываю глаза и пытаюсь связать всё воедино.
— Может быть, мне всегда было суждено найти тебя, — хриплю я.
«Может быть», — добавляет моё сердце, — «тебе всегда было суждено быть моей».
Гарриет воспринимает новости, и своё восстановление после почти что утопления у берегов Ирландии образца 1902 года, на удивление спокойно.
Она печёт блинчики, не снимая своей пушистой шапки, натянутой по самые уши, варежки брошены на кухонную столешницу, пока она орудует лопаткой. Осознание того, что я каким-то образом видел её нынешнюю, настоящую, версию в момент собственной смерти более ста лет назад, подтвердило каждую её теорию о моём присутствии в её жизни.
— Я знала, — говорит она в пятидесятый раз с тех пор, как мы вошли на кухню, глаза сияют восторгом. Мокрый ком теста слетает с кончика лопатки. — Я знала, что должна помочь тебе двигаться дальше. И вот, смотри! У нас есть доказательство!
Я думаю о компасе, лежащем на верхней полке её подсобки, и неловко ёрзаю.
— Это не совсем доказательство, — возражаю я, всё ещё пытаясь тянуть время.
Всё ещё стараясь продлить наше «вместе».
Очевидно, я ни черта не усвоил урок.
Она упирает руки в бёдра и сердито смотрит на меня, стоя у плиты. В огромной толстовке и фланелевой пижаме она выглядит очаровательно. Взъерошенные волосы, румяные щёки.
— Я думала, ты будешь рад, — говорит она. — Это гарантия того, что ты сможешь двигаться дальше.
— Это никакая не гарантия, — устало отвечаю я. — Мы понятия не имеем, что это значит. По-настоящему.
Половина меня всё ещё надеется, что это просто цепочка совпадений, лишённых смысла, несмотря на их частоту. Два корабля, проходящие в ночи. Не больше и не меньше.
Гарриет выключает плиту.
— Это что-то значит, Нолан. Ты сам это знаешь.
Вот чего я боюсь. Как я могу двигаться дальше, если для этого мне придётся оставить всё это? Блинчики и захламлённую кухню с разномастными чайными кружками. Гарриет и её пижамы.
Ирония захватывает дух. Гарриет — ключ к моему спасению, если под спасением понимать место, где её не будет.
Я ковыряю кусочек своего блина. Стул напротив скрипит по полу. Рука Гарриет тянется к моей.
— Эй. Поговори со мной. Что происходит?
Наши пальцы переплетаются. Я не знаю, как выразить в словах вину, тревогу и колебание, поэтому говорю:
— Мне трудно понять, как с тобой прощаться.
Она тихо выдыхает, её рука на мгновение сжимается в моей, а потом расслабляется.
— Мы знали, что так будет, — шепчет она.
— Да. Я знаю.
Я не осознавал, насколько сильно влюблюсь. Не представлял, какой важной она станет за столь короткое время.
Я думаю о ней под водой. О выражении её лица. О руке, тянущейся к моей.
Я не понимал, что скучал по ней уже больше ста лет. А теперь буду скучать ещё и целую вечность.
— Я не хочу оставлять тебя одну, — говорю я, горло сжимается.
— Я не буду одна. У меня есть Саша. И Оливер, — она пытается улыбнуться, губы дрожат. — Тебе не нужно обо мне волноваться. Со мной всё будет хорошо.
Я знаю, что так и будет. Она стойкая, умная и до чёртиков прекрасная, что у меня ноет в груди. Она — сила, с которой нужно считаться, и за последние недели я видел, как она шаг за шагом возвращает себе уверенность. Теперь у неё есть твёрдая вера в себя — в то, что она может отстоять себя и остаться целостной. Что она стоит тех усилий, которые необходимы, чтобы требовать для себя большего.
Я знаю, что без меня у неё всё будет хорошо. Больше чем хорошо.
Она будет сиять. Блядь, как же ярко она будет сиять.
Так же, как сияет сейчас.
Я это знаю.
И боюсь не за неё.
Я боюсь за себя.
Глава 35
Гарриет
За три дня до Рождества я делаю вид, что справляюсь, пока действительно не начну справляться.
Я сказала Нолану, что со мной всё будет хорошо, потому что не хочу, чтобы он волновался. Я хочу, чтобы он ушёл в свою загробную жизнь без колебаний. Он этого заслуживает.
Но правда в том, что прощание разобьёт меня вдребезги. Не имеет значения, что он говорит, будто я не буду помнить его, когда он уйдёт. Моё сердце будет помнить. Я это знаю.
Нолан ничего не говорит о моей наигранной бодрости, вместо этого он каждый раз целует меня с безумной страстью, стоит мне предложить очередное праздничное занятие. Я спрашиваю, не хочет ли он лепить пряничные домики, и он прижимает мои бёдра к кухонному столу. Я спрашиваю, не хочет ли он пойти кататься на коньках, и мы пятнадцать минут целуемся в моей машине. Я ловлю его на том, что он напевает рождественскую песню, и улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.