— Что? — спрашивает он.
— Ты поёшь.
— Я не пою.
— Ты поёшь рождественскую песню.
— Я не пою.
— Значит, Рождество тебе всё-таки нравится. Даже после всего этого бурчания и ворчания.
— Или, возможно, — он щёлкает пальцами, и над лампой у меня над головой медленно вырастает веточка омелы, — ты на меня влияешь.
Мы не ведём себя так, будто над нами навис дедлайн. Мы просто два человека, наслаждающиеся праздничным сезоном и изо всех сил старающиеся не замечать последние песчинки в наших песочных часах. Я не хочу, чтобы мои последние мгновения с Ноланом прошли в ожидании. Я не хочу предвкушать прощание.
Именно поэтому мы и оказываемся празднующими Рождество раньше срока — растянувшись на полу моей гостиной, с кучей пледов перед камином и таким количеством китайской еды, которой хватило бы накормить небольшую армию. Я знаю, что не должна буду ничего помнить, но всё равно изучаю его внимательно, словно если постараюсь достаточно сильно — смогу запомнить. Как он выглядит сейчас — сидит, закинув ногу на ногу, в сиянии огоньков, с коробкой лапши ло-мейн на коленях и бумажной короной, съехавшей набок.
— У тебя такие интересные традиции, — говорит он с кривоватой улыбкой, накалывая на вилку кусочек брокколи и отправляя его в рот.
— Ты ожидал изысканных серебряных приборов? Может, пару подсвечников?
Он качает головой.
— Я ожидал хотя бы тарелки в форме сахарных фей.
Я приподнимаюсь с живым интересом.
— Ты где-то такие видел?
Он закатывает глаза. Я тыкаю в него вилкой.
— Вот она, та самая легендарная праздничная восторженность.
— Сложно сохранить праздничный блеск, когда в сотый раз слышишь «Крабы на Рождество».
Я ахаю.
— Забери свои слова назад. Это традиция Мэриленда.
— Это позор Мэриленда.
Я зажимаю рот рукой и смеюсь так сильно, что заваливаюсь назад.
Нолан отставляет коробочку и с ухмылкой переползает надо мной, устраиваясь между моими бёдрами, край его бумажной короны сползает на лоб. Моё сердце болезненно сжимается, будто ключ поворачивается в заржавевшем замке.
— Ты такая красивая, — говорит он. — Я говорил тебе это недостаточно часто.
Самое близкое, к чему мы подошли к признанию неизбежного за последние дни, и за глазами жжёт давление.
— Ты говорил, — уверяю я, голос понизился.
Ну конечно, мне пришлось влюбиться в призрака. Я всегда больше всего любила сломанные и забытые вещи.
— Я купил тебе подарок, — говорит он тихо. — Хочешь посмотреть?
Я хихикаю.
— Почему это звучит так, будто ты собираешься расстегнуть штаны?
— Я не об этом, — он делает паузу. — Хотя… полезно знать. На потом.
Жар медленно разгорается у меня внизу живота.
— Потом, — повторяю я.
Я постоянно ловлю себя на горько-сладких обрывках того, что могло бы быть. Может, где-то в альтернативной вселенной другая Гарриет и другой Нолан сидят у камина без ультиматумов над головой. Может, они счастливы.
Нолан отстраняется и устраивается на пледах, его взгляд становится серьёзным. Вспышка тепла, короткий дождь магических искр, и у меня на коленях появляется коробка. Она завернута небрежно, крафтовая бумага, скреплённая скотчем, неровные края, и моё сердце снова болезненно ёкает. Я представляю, как Нолан заворачивал её сам. Без магии. Просто он.
Я осторожно поддеваю скотч и разворачиваю бумагу.
— Там не что-то такое уж и грандиозное, — заранее говорит он. — Не хочу, чтобы ты слишком радовалась.
— Поздно, — напеваю я. — Мои ожидания уже вышли из-под контроля.
— Без давления, — бормочет он, поднимая руку и грубо почесывая затылок.
Я смеюсь, когда, наконец, разворачиваю бумагу.
Это старый ящик для снастей. Тёмно-синий, выцветший. Потёртости там, где его брали и ставили, вероятно, сотни раз. Я прикладываю свои пальцы к отпечаткам, те совпадают, и улыбаюсь.
— Думаю, с океаном я уже наобщалась, — говорю я, постукивая пальцами по ручке. — Но он прекрасен. Спасибо.
Я, может быть, буду хранить в нём специи на кухне. Или украшения наверху.