Мы спорили, когда я решила унаследовать «Воронье гнездо», хотя со стороны, наверное, никто бы и не понял. Мы были спокойны. Голос не повышали. Но от этого наши колкие фразы не становились менее болезненными. Она считала, что я веду себя по-детски, а я считала её бессердечной. Я хотела вцепиться в наследие тёти обеими руками, а она была готова выбросить всё это за борт.
Я хорошо помню, как её лицо изменилось, когда я сорвалась, и злые слова вырвались у меня изо рта.
«Почему ты не можешь позаботиться об этом? Почему ты не можешь позаботиться обо мне?»
Короткие, острые вопросы, брошенные под светом витражных ламп.
Жизнь, полная разочарований, чужих ожиданий и того, что я всё время «не такая», расколола меня пополам, и весь мой давний, накопившийся внутренний хлам вывалился наружу.
Почему мы не вернулись к тому воспоминанию? К тому, где я говорю вещи, которых не имею в виду, и довожу сестру до слёз? Если я та злодейка, какой меня видит Нолан, может, стоило начать именно оттуда.
Я вытаскиваю телефон из-под своего гнезда из одеял и листаю до номера Саманты. Мешкаю, потом сжимаю зубы и набираю короткое сообщение:
«Думаю о тебе», — в итоге пишу я. — «Надеюсь, у тебя всё хорошо».
Звучит как что-то, что написала бы моя мама, и я морщусь, нажимая «отправить». Ещё минуту думаю, потом быстро печатаю ещё одно:
«Скучаю по тебе, Сэмми».
Вот. Это шаг в сторону примирения или… чего-то. Нолан мог бы собой гордиться. Одно небольшое преследование, и я уже демонстрирую изменения в поведении.
Правда, сам он с тех пор, как мы вернулись, помогает мало. Как только нас перестало крутить в призрачном режиме отжима стиральной машины, мы оказались точно там же, где были, как он и говорил. Саша что-то крикнула мне из подсобки, я ей ответила, и, когда обернулась, Нолана уже не было. Единственным доказательством его присутствия остался пустой стаканчик из-под кофе в мусорке под прилавком и мурашки у меня на руках.
«Ты чувствуешь, даже если не понимаешь».
Ну, в этом он был прав. Я не понимаю ровным счётом ничего. Магия, воспоминания и угрюмые мужчины без чувства юмора.
— Тупые призраки, — бурчу я, заваливаясь обратно на диван и уставившись в потолок. — Приходят и уходят, когда им вздумается. Ни черта не объясняют. До безумия расплывчато и загадочно себя ведут.
— Я вовсе не загадочный.
Я визжу и скатываюсь в сторону, грохаясь на пол посреди гостиной. Плед, ещё тёплый после сушилки, стягивается вокруг ног, как петля. Нолан хладнокровно наблюдает, как я барахтаюсь, пытаясь выпутаться, держа в руках две дымящихся кружки.
Он чуть приподнимает их, молча поясняя.
— Ты оставила чай на столешнице, — говорит он, следя за моей борьбой с одеялом. — Я заварил нам по горне5. Надеюсь, ты не против.
Если бы я была спокойнее, меня бы, наверное, растрогало, как он произносит «горня». Но сейчас я занята тем, что пытаюсь убедить себя — меня не собираются убить.
Снова.
— Я против, — хриплю я. — Я очень даже против.
— Ты не хочешь чай? — он хмурится.
— Нет, чай я хочу. Я не хочу, чтобы мне его заваривал незваный гость.
— «Незваный гость», — повторяет он с усталым вздохом. — Снова за своё.
— Да, Нолан. Снова.
— Если ты не хотела чай, не стоило оставлять горню, — говорит он. Косится через плечо на мою кухню. — Хотя похоже, у тебя вообще сложности с тем, чтобы убирать вещи на место.
— Нолан.
«Боже. Сколько он вообще тут тихо шастал по моему дому? Рылся в моих вещах?»
— Что? — лицо у него раздражённо кривится, брови тяжёлой полосой нависают над тёмными глазами. — Ты настолько злишься из-за чая?
— У меня нет проблем с чаем. У меня проблемы с тем, что ты опять материализуешься из воздуха. Опять!
— Я не материализовался, — обижается он. — Я крикнул «привет». Поставил чайник. Ты не слышала? Я шумел достаточно, чтобы мёртвых поднять.
Я прищуриваюсь. Не пойму, это была шутка или нет.
— Ты сейчас пытаешься шутить?
— В чувстве юмора меня, Гарриет, обычно не обвиняют.
Охотно верю.
— Слушай. Мне бы хотелось, чтобы ты стучал в дверь, как разумный… — я чуть не говорю «человек». — Как разумный призрак, — заканчиваю я. Наконец удаётся распутать ноги из одеяльного кокона, я пинаю его в сторону. — Как долго ты находишься в моём доме?