Вполне возможно, для него что-то стоит на кону. Не мне с этим играть.
К тому моменту, как он возвращается с двумя новыми дымящимися кружками мятного чая, я уже полностью запуталась в тревожной спирали. Дырочка в одеяле превратилась в зияющую дырень.
Нолан ставит мою кружку на стол передо мной и занимает уютное кресло ближе к ёлке. Он вытягивает своё длинное тело, закидывая лодыжку на колено, и громко бренчит ложкой по краю кружки. Замечает дыру, которую я раздраконила до размера кулака, и приостанавливает размеренное помешивание — свободные нитки тянутся по моей руке как выжившие в пряже после катастрофы.
Он перекладывает ложку и прижимает её пальцем, поднимая кружку к губам.
— Что плед тебе сделал? — спрашивает он.
Я сжимаю ткань в кулак, пряча огромную дырищу. Потом заштопаю.
— Ничего, — говорю я, чувствуя себя неуклюжей и чужой в собственном доме. Ненавижу это ощущение — будто я уже успела накосячить. Будто должна заполнить собой пустоту между мной и другим человеком, пока шаткость в груди не исчезнет. — Я… не стоило… прости.
Брови Нолана взлетают над краем кружки.
— Не стоило давить на тебя насчёт… — я сглатываю. — Насчёт того, что я просила показать, — заканчиваю нелепо.
Звучать виноватой просто невозможно глупо.
Нолан медленно опускает кружку. Языком на секунду касается уголка губ.
— «Того, что ты просила меня тебе показать», — повторяет он.
Может, дело в том, как медленно он произносит слова, или в том, как он сидит — колени широко расставлены, он занимает всё кресло целиком, будто оно его. Стыд оживает и перетекает во что-то другое. В вязкое, горячее, что оседает внизу живота.
— Не говори это так, — шепчу я.
— Как?
— Ну… будто… будто я тебе непристойное предложение сделала.
— Ты делаешь мне предложение, Гарриет?
Я стону и дёргаю одеяло, пытаясь спрятаться за ним. В щёлку между складками вижу, как лицо Нолана расплывается в самодовольной улыбке.
— Не так уж забавно, когда дразнят тебя, правда? — он ещё глубже вжимается в кресло.
— Да, пожалуй, не очень.
Он смеётся. У меня встаёт ком в горле. Во рту пересыхает. Может, это и есть его магия — лишать меня дара речи.
— Это прозвучало не так, — говорю я. Облизываю губы. Нолан делает ещё глоток чая, откровенно развеселившись. — Я хотела увидеть твою магию, но теперь понимаю, что это тема, о которой ты не хочешь говорить. Я больше не буду спрашивать.
— Ты права, — медленно говорит он. — Мне и правда не нравится это обсуждать, но… — его рот чуть кривится, он пытается понять собственные мысли, взгляд уходит куда-то за моё плечо, к окну позади. — Это не то, за что тебе нужно извиняться.
Я тянусь к кружке и делаю глоток, просто чтобы занять руки. Нолан, похоже, добавил мёд. Чай именно такой, как я люблю.
— Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь, — тихо говорю я.
— А ты имеешь право задавать мне вопросы, — отвечает Нолан, и голос у него на редкость мягкий. Он глубоко вдыхает, выдыхая с едва слышным сопением. — Я не… я нечасто разговариваю с кем-то вне своих… служебных обязанностей. Так что уж прости, если я резок. Я отвык.
— Прощён, — легко говорю я и, правда, так думаю. Его лоб чуть морщится от недоумения. Я смеюсь. — Смотри-ка. Мы только что пережили нашу первую ссору.
— Первую? — его бровь взлетела вверх.
— Ладно. Может, вторую. Или третью, — поправляюсь я. Ёрзаю на месте и улыбаюсь ему. — Почти как будто мы друзья.
Он только хмыкает.
— Можно ещё вопрос?
Он прикрывает глаза, прежде чем коротко кивнуть.
— Ты, правда, ни с кем не разговаривал? Давно?
— Я призрак, Гарриет, — он снова смотрит на меня, на губах появляется маленькая, грустная тень улыбки. — Я не могу говорить с теми, кто меня не видит. А видят меня только те, кого мне назначают.
— Звучит одиноко, — морщусь я.
— Я не большой любитель разговоров, — он делает долгий глоток чая. — Что, думаю, очевидно.
— Дело не только в этом, — возражаю я.
Пытаюсь представить. Жить в этом городе и ни с кем не разговаривать. Чтобы тебя видели, и тут же забывали. Всегда стоять в самом краю. Десятилетиями.
— Нолан, — выдыхаю я. — Мне очень жаль.
Он трёт ладонью колено, одна нога вытянута прямо.
— Я всегда был молчаливым человеком, а книги — неплохая компания. Свою смертную жизнь помню смутно, но это… помню. Быть одному, — лёгкость на лице на секунду пропадает, и я вижу трещину под ней. Вспышку резкой, большой боли. — В загробной жизни я нашёл, чем себя занять.