Она ворошит снег ногами, пробуя его на прочность, потом вытягивает руку и ловит снежинку прямо в ладонь. Та держит свою крошечную, кристальную форму на полсекунды дольше, чем должна, а потом тает у неё на коже.
— Холод как бы немного чувствуется как холод, — рассуждает она. — Как будто я в пузыре. Или в скафандре.
— Мы наблюдатели, — объясняю я. — Не участники.
Пока нынешняя Гарриет обдумывает логику нашего перемещения, прошлое воплощение Гарриет изо всех сил пытается срубить дерево. Из-под переплетения веток видны только её ноги в джинсах. Она пыхтит над этим деревом с тех пор, как мы появились. Понятия не имею, что она там делает.
И понятия не имею, что мы делаем здесь, в этом воспоминании. Ещё один абсолютно безобидный взгляд в прошлое Гарриет. Ничего выдающегося. Мы стоим в тихом, заснеженном поле, заполненном пушистыми пихтами Фрейзера. Из большого красного сарая вдалеке доносится рождественская музыка. Смех раздаётся вспышками, мимо пробегают дети с родителями, а под своим деревом Гарриет продолжает возиться с, как я предполагаю, чудовищно неэффективной пилой.
Может, она как-то умудрится поджечь дерево и спалить всю ферму дотла? Возможно, дерево, которое она пытается уничтожить, — бесценная семейная реликвия? А может, она рубит его назло чьему-то… праздничному настроению?
Что она скрывает?
— Такое ощущение, что я здесь, но как бы, ни до конца, — продолжает Гарриет, кружась, пока я мрачно размышляю рядом. Она наклоняется и зачерпывает снег в ладони, тут же высыпая обратно. — Снег как будто из маршмеллоу.
— Потому что мы в прошлом, — повторяю я, наклоняя голову, когда дерево начинает заметно раскачиваться. Обводя взглядом пустое поле, думаю, а вдруг оно упадёт? Она одна, и рядом никого, кто помог бы ей с этим проклятым деревом.
Кто-нибудь вообще знает, где она? Она там пользуется пилой или просто перегрызает ствол зубами? Пальцы у меня сами собой сжимаются и разжимаются.
— Хватит рыться в снегу, — рявкаю я, раздражённый. И раздражённый тем, что раздражён. — Руки замёрзнут.
— Но я же не чувствую, — возражает она.
— Почувствуешь, когда вернёмся, — объясняю, следя, как дерево всё больше заваливается. — Такой эффект обычно задерживается в проявлении.
— Правда?
Я киваю. Если она не перестанет, холод снега будет чувствоваться на её коже днями. Мне самому всегда было всё равно, но с Гарриет мне почему-то не всё равно.
«Это меня раздражает».
Она смотрит на свои ладони, шевеля пальцами.
— Как странно.
— Хочешь мои варежки? — шарю я по карманам, нащупывая нужное.
— У тебя есть варежки?
— Зима на дворе. Конечно, у меня есть варежки.
Я вытаскиваю их из кармана и болтаю ими перед её носом. Она хватает и натягивает их на руки. Смотрится комично — скорее, как прихватки для духовки, чем варежки.
— Ты сам их связал? — хлопает она, в полном восторге.
— Нет, — отвечаю.
«Да».
У меня неприлично много свободного времени и очень мало развлечений. Я вяжу. Читаю. Забочусь о котах, которые с завидным постоянством объявляются под моими окнами каждые пару месяцев. Иногда угоняю одну из небольших рыболовецких лодок, пришвартованных в гавани, и выхожу в море просто так, для удовольствия.
— Купил в лавке у пристани в семьдесят шестом.
Её густые ресницы веером лежат на щеках, кончик носа розовый от холода. Куртка тоже розовая. Выглядит как огромная сахарная вата.
Но, чёрт возьми, какая красивая.
— В тысяча девятьсот семьдесят шестом? — уточняет она.
— Угу, — вру я, вновь поворачиваясь к другой Гарриет и угрожающе накренившемуся дереву. — Там была распродажа.
— Распродажа варежек.
— Именно.
— В тысяча девятьсот семьдесят шестом.
— Да.
— Понятно, — отвечает она. Краем глаза я вижу, как она засовывает одну варежку в карман куртки. — Ты врёшь, но ладно.
А потом начинает возиться, её рука окончательно застревает в недрах кармана, локоть торчит наружу, будто у перепуганной курицы. Она ёрзает влево, потом вправо.
— Всё нормально? — спрашиваю я, заглядывая ей на макушку.
— Всё нормально, — бубнит она.
— Уверена?
Она кивает и замирает. Через секунду снова пытается высвободить руку. Я оставляю её в покое, с довольно ясным удовлетворением глядя, как она мучается.
Наконец она поднимает на меня скорбный взгляд. Рука по-прежнему прижата к боку.
— Мне нужна твоя помощь, — говорит она.
— С чем именно? — прикусываю щёку, чтобы спрятать улыбку.