Сияние ёлки встречает меня, когда я бросаю вещи кучей у входа, стягивая колготки. Натягиваю любимую пижаму — комплект из красно-белой фланели с пляшущими оленями — и собираю кудри в хвост. Сегодня вечером я сглажу разочарования дня, фильмом «Белое Рождество» и чаем из перечной мяты в кружке. Завтра попробую снова ринутся в бой.
Рождество всегда было моим любимым периодом года. Это единственное время, когда, кажется, что магия может быть настоящей, где-то совсем близко. Будто можно протянуть руку и коснуться её. Удержать между окоченевшими от холода пальцами, как конфеты из сахарных слив и гирлянды из попкорна на ленте. Потрескивающий огонь в камине и свежие пряничные человечки из духовки. Рождество всегда казалось правильным. Рождество всегда казалось истинным.
Я утопаю в уюте дивана и смотрю фильм, разворачивая леденец в форме трости, пока Бетти и Джуди поют о сёстрах. Что-то густое и тяжёлое оседает в горле. Сёстры.
Когда я росла, мы с сестрой лежали на полу, прижав головы, друг к другу, и снова и снова пересматривали эту сцену. Обещали друг другу, что будем такими же — смеяться, улыбаться и танцевать — вместе, всегда. Мы смотрели, как мать и тётя разрывают друг друга в клочья, пока их отношения не превратились в горсть пепла. Мы знали, что хотим чего-то другого. Чего-то лучшего.
Но в последний раз, когда я говорила с сестрой, на деревьях цвела сакура, а на её щеках блестели слёзы. Как-то так вышло, что, несмотря на все наши благие намерения, мы умудрились стать точно такими же, как они.
Я выбрала один путь. Саманта — другой.
Я силой отгоняю эти мысли. Сегодня первое декабря. Это не день для болезненных воспоминаний. А день для Дэнни Кэя, мятных конфет и самых тёплых носков.
Традиция. Надежда. Доброта.
Я так увлечена попытками залпом выпить чай и убедить себя, что у меня всё в порядке, что не замечаю действительно важного. А именно — незнакомого мужчину в своей гостиной. Только звук его ботинок, шаркающих по полу, наконец, привлекает внимание — его тень большая и нависающая в свете рождественской ели. Он откашливается, моя голова резко дёргается в его сторону, и я…
Я кричу. Кричу во всё горло и швыряю в него первый попавшийся предмет. Пульт от телевизора просвистел у него над плечом и приземлился рядом с украшением в виде маяка.
Он даже не дёргается, спокойно глядя на меня из тени.
— Здравствуй, Гарриет, — легко говорит он.
Голос у него низкий. Лёгкий акцент, который я не могу определить и узнать. Не узнаю в нём вообще ничего, большую часть его фигуры скрывают тени. Всё, что я могу разглядеть — выразительная челюсть и широкие плечи, руки свободно опущены по бокам.
Я вжимаюсь глубже в диван. Дыхание становится неглубоким. Каждый подкаст про убийства, который я когда-либо слушала, начинался примерно также.
Незнакомец поднимает руки, ладонями ко мне.
— Не пугайся.
«Не пугайся. Отлично».
Говорит мужчина, который стоит, незваный, посреди моей гостиной. Он делает шаг ко мне, и свет играет на его угловатом лице. Челюсть поросла щетиной, особенно над верхней губой. Намек на усы, если бы он дал им отрасти. Одной рукой он проводит по растрёпанным ветром волосам.
Я сжимаю в пальцах трость-леденец. Она недостаточно острая, чтобы ранить его, но адреналина во мне сейчас столько, что какой-никакой ущерб я, наверное, нанести смогу.
— Чего ты хочешь? — выдыхаю я.
— Я хочу тебе помочь, — он подходит ближе. — Ещё не поздно, Гарриет. Ты можешь исправиться.
— Это что, типа обход квартир? — моргаю я. — Мне неинтересно вступать в твою секту, спасибо.
Его лицо остаётся непроницаемым. Мой взгляд метается к двери и обратно.
— Как ты попал в мой дом?
— Я…
— Ещё важнее, когда ты уйдёшь?
— Я не…
— У меня нет ничего ценного, — я прикусываю нижнюю губу. — Хотя, это ложь. Пряничный домик у твоих ног — расписан вручную. За него, наверное, можно что-то выручить на чёрном рынке.
Он разглядывает упомянутый пряничный домик, приподняв брови.
— Чёрный рынок, — медленно повторяет он.
— Забирай, — шепчу я. — Только, пожалуйста, уходи.
Он качает головой и переводит взгляд обратно на меня, вжавшуюся в диван. Его глаза на долю секунды задерживаются на узоре моей пижамы. Он проводит ладонью по челюсти.
— Ни малейшего интереса к твоему пряничному домику у меня нет.
— Тогда к чему у тебя есть интерес? К убийству?
«Молодец, Гарриет», — откликается мой мозг. — «Очень тонко».
— К убийству у меня тоже нет интереса.
Свет смещается по его лицу. Одни острые черты, проницательные глаза. Челюсть напрягается, он чуть поднимает подбородок.
— Меня интересует твоя душа, — зловеще произносит он, и у меня всё внутри подскакивает к горлу.
Я замираю, ожидая продолжения. Его не следует.
— Видишь ли, это звучит немного как намёк на убийство.
— Это не убийство.
— Звучит очень, очень похоже на убийство.
— Нет, — настаивает он. — Я не…
— Просто, если ты не убийца, тебе стоит поработать над подачей, потому что…
— Я здесь, чтобы судить тебя, — быстро перебивает он, повышая голос. Он звучит раздражённо, как будто всё идёт не по плану. Отлично. Нас уже двое. Его губы сжимаются в линию, он бросает на меня взгляд, и в его глазах что-то вспыхивает. Пламя. Или свет свечи, почти. — Я — Призрак прошлого Рождества, Гарриет. Твоё искупление ждёт.
У меня отвисает челюсть. Леденец падает на пол.
В первый день декабря вселенная подарила мне — чёрную полосу неудач и… призрака, оказывается.