Я всю неделю каждую ночь вижу его во снах, в основном новые версии реальных воспоминаний. Поворот налево вместо направо. Остальное — чистая выдумка. Фантазии. Нолан за моим кухонным столом, нанизывает клюкву на ленту. Нолан, развалившийся на моём диване лишь в красных пижамных штанах с оленями. Я в такой же футболке, сижу верхом у него на коленях. Мой рот у его шеи, а его руки — у меня в волосах.
Нолан в антикварной лавке, читает в дальнем углу, закинув ногу на ногу, и его лицо светлеет, когда он меня видит.
Это становится проблемой. Кажется, я начинаю влюбляться.
Я начинаю чувствовать к призраку, который исчезнет до конца месяца.
Но я ничего не могу с собой поделать. Нолан не кажется мимолётной прихотью, когда мы вместе. Он кажется мужчиной. Мужчиной с неохотной улыбкой, острым умом и разрушительно мягким сердцем под всей этой фланелевой бронёй. Тем, кто так же одинок, как и я.
— Я не мог ждать, — говорит он, кладя одну руку на раковину у моего бедра. — Вот в чём суть этого разговора.
Его мизинец тянется вперёд, проводя по мягкой ткани моей пижамы. Для сегодняшнего сна я выбрала зелёную с танцующими щелкунчиками.
— Я не хотел ждать, — добавляет он тихо, поднимая взгляд от моих пижамных штанов к лицу.
Желудок делает олимпийское сальто.
— Наш разговор на днях, — говорит он, всё так же разглядывая меня. — Когда мы обсуждали мои незавершённые дела. Думаю, ты была права.
Я вздрагиваю и хмурюсь. «Обсуждали» — вежливое слово для того, что это было.
— Не уверена, что нам стоит снова об этом говорить, — возражаю я.
Не уверена, что моё сердце выдержит ещё одну оплеуху. Не после катка, когда казалось, что мы подбираемся ближе к чему-то, что похоже на дружбу. Не после того, как он прижимался ко мне у камина, зарывшись лицом мне в шею и дрожа всем телом. Не после того, как я признала, что Нолан начинает мне очень нравиться, очень сильно. Слишком сильно.
— Почему нет? — шепчет он.
— Потому что ты немного взвинчен.
Я протискиваюсь мимо него в гостиную и сразу направляюсь к банке для печенья в форме снеговика на каминной полке. Там я держу запас леденцов-тросточек на случай экстренной эмоциональной поддержки. Сейчас самое время.
К сожалению для меня, в банке отчётливо не хватает леденцов. Похоже, за последние полтора месяца мне пришлось немало поддерживать себя эмоционально.
Я бросаю пустую банку и перехожу к пряничному домику под ёлкой, поднимаю крышку и заглядываю внутрь.
Нолан послушно следует за мной, от пряничного домика, к дивану, к хлебнице на кухне.
Каждое тайное место — пусто.
— Я, правда, ем столько конфет?
Нолан прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди.
— Да, — констатирует он. — Ешь.
Я выдыхаю через нос и смотрю в потолок.
Я раздражена, но больше всего — меня бесит это.
Краем взгляда вижу, как Нолан подходит ближе.
— Почему ты за мной ходишь? — огрызаюсь я.
— Я иду туда, куда идёшь ты, Гарриет, — отвечает он.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Никогда не просила ни о чём из этого. И уж точно не просила призрака, который торчит рядом только потому, что обязан. Это постоянное напоминание — щепотка соли на едва затянувшихся ранах.
Никто никогда не оставался. Никто никогда не выбирал меня. Мне не нужно, чтобы он постоянно напоминал, что он здесь лишь потому, что должен.
— Потому что ты меня преследуешь, — говорю я в потолок, резче, чем хотела.
Кончики пальцев мягко касаются моей щеки. Нолан держит леденец-тросточку прямо перед моим носом.
Я колеблюсь, потом беру его.
— Почему ты расстроена? — спрашивает он, пока я яростно грызу конец мятной палочки. Это мой любимый бренд, с тонкими красными полосками, а не с толстыми. — Я думал, ты обрадуешься.
— Ты довольно быстро передумал. Извини, если я не в восторге.
— Не так быстро, как тебе кажется, и не только прошлое заставило меня передумать.
— Что это значит?
— Есть и другое. То, что… убедило меня, что, возможно, ты можешь мне помочь. Как ты и сказала.
Я перекладываю леденец на другую сторону рта.
— И что это за другое?
Румянец окрашивает его щёки прямо под щетиной. Кровь с молоком для моего любопытства.
— Я обязан этим делиться?
Я киваю. Я ни за что не выпущу его из этой комнаты без объяснений. После всего — это самое малое, что он может сделать.
Он вздыхает и запрокидывает лицо к потолку, шея и челюсть очерчены резко. Он, правда, выглядит так, будто из другого мира, другого времени. Как выцветшая фотография на самом дне сундука, помятая по углам, с рваными краями. Потемневшая в одних местах, выцветшая в других.