Что-то оставленное. Что-то забытое.
— Всё меняется. Я чувствую, как меняется. Это как… как небо, да? Перед снегом. Когда ночь задерживает дыхание, и тучи сгущаются. Когда ещё не совсем темно, но… уже смеркается. Фонарь. Вот что я чувствую. Будто зажгли фонарь. Я не знаю, как ещё это описать, — его взгляд ищет мой, на мгновение опускаясь, чтобы проследить контуры моего лица. Интересно, что он там ищет и сможет ли найти. Его рот тянется вверх с одной стороны, тень ямочек появляется на обеих щеках. — Ты — первое за сто лет, что заставило меня вообще что-то чувствовать, Гарриет Йорк, и я не думаю, что это случайность.
Я медленно выдыхаю. Трудно услышать эти слова и не привязаться к самой идее. Я никогда ни для кого не была особенной. Никогда ни для кого не была нужной. Единственное, какие чувства я обычно вызывала в других — смутное раздражение и разочарование.
Или хуже — вообще ничего.
Соблазнительно стать для Нолана чем-то другим.
И всё же. Мне нужно больше.
— Что изменилось? — спрашиваю я.
Его полуулыбка становится острее. Он тянется к одному из моих локонов, накручивает его на указательный палец и один раз дёргает.
— Ты имеешь в виду, кроме того, что мы попали в одно из моих детских воспоминаний?
Я киваю.
Он глубоко выдыхает, остальная ладонь проходит под моими волосами. Он касается задней стороны моей шеи, ладонь плотно прижимается к коже. Может, удерживает себя. А может — удерживает меня.
— Мне страшно, — признаётся он.
Я смягчаюсь.
— Чего?
Его взгляд мечется между моими глазами.
— Боюсь, если скажу вслух, это перестанет быть правдой.
— Ты можешь мне сказать.
Его пальцы сжимаются на затылке.
— Сегодня утром мой кофе был подгоревший, — он глотает. — На вкус был полное дерьмо.
— Эм… ладно?
— Я мог это почувствовать, Гарриет. Я мог почувствовать вкус кофе сегодня утром и лимонной карамельки, которую ты дала мне. Я обжёг руку у камина на катке, и сегодня утром, когда я выходил из дома, мне было холодно. Я снова чувствую, — его глаза ищут мои. — Я чувствую довольно много.
В середине моей груди щемит боль.
— Что-нибудь ещё?
— Разве этого недостаточно?
— Есть кое-что, о чём ты мне ещё не сказал. Я вижу.
Его рот складывается в мрачную улыбку, челюсть напрягается и расслабляется.
— Мне приснился сон, — пауза. — Про тебя.
— Про меня?
— Ахм, — говорит он. — Про тебя.
— Ты же говорил, что тебе не снятся сны.
— Не снятся, — соглашается он, и голос проваливается куда-то ниже.
— Ох.
Я думаю о снах, которые снились мне о нём. О тёплом, зудящем ощущении под кожей. О том, как я иногда просыпаюсь, положив руку низко на живот. Жар приливает к щекам.
— Это был… это был хотя бы хороший сон?
Его взгляд медленно проходит по моему лицу. Ниже, к V-образному вырезу моей пижамной майки и туда, где я совершенно точно не ношу лифчик. В уголке его рта появляется язык, и его ладонь сильнее сжимается на моём затылке. Из меня вырывается дрожащий вздох.
— Это был очень хороший сон, — хрипло произносит он.
У меня всё обрывается в животе. Я облизываю губы, и внимание Нолана смещается туда. Он ещё раз медленно обводит круг пальцами по выступу у основания моего позвоночника, и я вздрагиваю в своей пижаме.
Наверное, пульс сейчас как отбойный молоток. Как какая-нибудь тяжёлая техника, что разгоняется в работе всё сильнее, чем дольше я стою вот так, рядом с ним.
Но мне не стыдно. Я чувствую своё тело и его. Момент, который растягивается между нами, пока всё не становится вязким и медленным. Огни ёлки и гудок где-то через всю гавань. Ветер у окон и липкая мятная палочка, зажатая у меня во рту.
— Думаю, ты возвращаешь меня к жизни, Гарриет.
— Нелепое заявление.
Он пожимает плечами. Едва на сантиметр.
— Нет, если это правда.
Я медленно выдыхаю, разглядывая. Выражение его лица открытое и честное.
— Тогда, наверное, это хорошая причина, — шепчу я, заполняя пространство между нами, пытаясь прорезать напряжение, которое стиснуло нас обоих. Я хочу подойти к этому академически, вставить ещё одну улику на её место, но я также хочу наклониться вперёд и уткнуться лицом ему в грудь. — Это… эм. Это имеет смысл. Если ты, ну… переживаешь всё это.
«Я понимаю теперь. Я понимаю, почему ты мог передумать».
Часть напряжения уходит из морщинок у его глаз, лицо у него такое искреннее, что мне хочется плакать.