Руки тёти Матильды напрягаются на краю ящика, «Транспортная компания Аннаполиса» выведено ярко-красной краской сбоку. Готова поспорить, она нашла его где-нибудь у дороги и решила притащить домой. Она всегда собирала сломанные и брошенные вещи.
— Все мужчины глупые, дорогая, но подростки-мальчишки — вообще чемпионы, — она перехватывает ящик в руках. — Расскажи, что случилось.
Я помню этот день. Я села на городской автобус из школы среди дня и поехала в «Воронье гнездо», беззвучно плача на заднем сиденье. Помню боль в груди. И то, как горели щёки от стыда.
Девочка в конце прохода снова всхлипывает, переминаясь. Рука Нолана сжимает мою крепче.
— Они повесили омелу в столовой. Я сначала её не заметила, но они меня остановили, и тогда я увидела, и…
Я прижимаю обе руки в рукавах к глазам.
— Я думала, Томми Хильденбранд хочет меня поцеловать, но он не хотел. Он рассмеялся мне в лицо и сказал… сказал, что меня никогда никто не выберет, — заканчиваю я с громким всхлипом.
Тётя Матильда ставит ящик к ногам и обнимает меня. У меня в груди ноет за ту молодую, неловкую, длинноногую девочку в странно сидящем свитере, которая так отчаянно хотела, чтобы её любили. Которая хотела, чтобы её поцеловал под омелой самый популярный мальчик в школе, а вместо этого её унизили.
Тётя Матильда целует меня в висок, и клянусь, мне почти кажется, что я чувствую это.
— Я знаю, сейчас так не кажется, но эта боль пройдёт, — шепчет тётя Матильда. Её ладони успокаивающе скользят вверх-вниз по моей спине, тот самый мягкий круг, который я иногда воображаю, когда не могу уснуть. Когда я скучаю по ней так сильно, что кажется, не могу дышать. — Ты же не хочешь, чтобы твой первый поцелуй был от какого-то прилизанного мудака, правда?
— Нет, — отвечаю я. Я цепляюсь за спину её свитера. — Наверное, нет.
— Нет, не хочешь, — отвечает она, покачивая меня из стороны в сторону. — Особенно от мальчишки по имени Томми Хильденбранд, — она качается под такт старой рождественской песни с проигрывателя в глубине. — Спорю, он даже не умеет целоваться. Спорю, у него губы шершавые.
— Наверное, у него губы шершавые, — слышу я, как соглашаюсь я же, фыркнув.
— Видишь? Ничего не потеряла, — тётя Матильда подталкивает меня назад и вытирает мне щёки. — Так. А теперь вот что мы сделаем.
Я киваю, держась за её локти, глядя на неё так, будто она — центр моей вселенной. Во многом так и было. Она была единственным взрослым в моей жизни, кто проявлял ко мне хоть какую-то ласку. Кто никогда не пытался слепить из меня что-то другое, кроме меня. Она видела меня. Она любила меня.
Казалось, что это мы вдвоём против мира, и когда я её потеряла, осталась только я — одна.
Слеза скатывается по щеке, и я резко смахиваю её тыльной стороной ладони. Нолан подходит ближе.
— Я сегодня закроюсь пораньше, и мы поедем ко мне. Я сделаю тебе тот пирог в горшочке, который ты любишь, и мы возьмём овощи, которые останутся, и будем кидать их в дом Томми Хильденбранда.
Мы с Ноланом фыркаем одновременно. Я бросаю взгляд на него, ловлю полуулыбку на его лице. Выражение лица у него смягчается.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
Я киваю, потом снова перевожу внимание на тётю. Она всё ещё перечисляет идеи потенциального вандализма.
— А когда закончим обматывать его почтовый ящик туалетной бумагой, заедем за мороженым. Потом я отвезу тебя домой к родителям.
Я смотрю, как я хмурюсь в отчаянии. Тётя Матильда проводит руками вверх-вниз по моим рукам.
— Я знаю, — говорит она тихо. — Я знаю, что их любовь к тебе выглядит иначе, чем та любовь, которую ты хочешь, но это не значит, что её нет.
— Я не уверена, что она есть. Во всяком случае, не для меня.
— Она есть, милая. Обещаю, — она замолкает, поджав губы. — Я знаю, у нас с твоей мамой есть разногласия, но, пожалуйста, не бери их на себя. Мы сделали свой выбор. Это наша война, не твоя.
Я качаю головой, упрямо.
— Я не подхожу.
Матильда хмурится.
— Что ты имеешь в виду?
Младшая версия меня пожимает плечами. Так легко, наблюдая вот так, делать вид, что это другой человек. Но та девочка всё ещё часть меня. Её боль — моя боль, спрятанная глубоко под повязками, которые я себе наложила.
Я всё ещё чувствую, что не подхожу, но перестала пытаться втиснуть себя в пространства, которые не для меня. Я притворяюсь, насколько могу, что меня это не задевает. Изо всех сил стараюсь соответствовать ожиданиям родителей с улыбкой на лице. Но зная, что я всё равно катастрофически не дотягиваю, это — это тяжело для меня.