Я подтягиваю Гарриет ближе, сгибая пальцы.
Обнимаю её.
«Она здесь», — пытаюсь я убедить себя. — «Она в безопасности».
«Ты не отпустил её».
— Ох… — бормочу я, будто рот набит ватными шариками. Облизываю губы и пробую снова. — Что случилось?
Гарриет шевелится, ёрзая между моих бёдер.
Она вытягивает ноги, потом снова подтягивает их к моим.
Из груди вырывается хриплый звук. Некоторые мои сны начинались именно так.
Голова снова тупо пульсирует, и я стону. Я бы спросил, умер ли я, но и так знаю ответ.
Провожу ладонью по бедру, покрытому шёлком.
— Гарриет?
— Я здесь, — шепчет она. Голос сонный и медленный. Ниже обычного. Он будто скользит по моим плечам и оседает где-то низко в животе — там, где её тело прижато ко мне вплотную. — Ты очнулся?
Я распахиваю глаза и щурюсь. Мягкий утренний свет просачивается в комнату через щель в шторах. Мы завернуты в кокон из мягких фланелевых простыней, сверху — плотное мятно-зелёное одеяло. Простыни кремового цвета, по ним повсюду крошечные медвежата на санках. Я смотрю на них в растерянности.
Я в спальне Гарриет. Точнее, я лежу с Гарриет в её постели, прижавшись к ней «большой ложкой» и стискивая её так, будто я один из тех медвежат на её простынях.
— Очнулся?
— Ты всю ночь то приходил в себя, то снова отключался.
Я хмурюсь. То приходил, то отключался… от чего? Сознания? Это бы объяснило головную боль, грозящую расколоть мне череп.
— П-похоже, да, — думаю, — я очнулся.
Я пытаюсь шевельнуться, но ощущение такое, будто по мне прошёлся грузовой корабль. Тело будто налито свинцом, а в мозгу перекатываются шарики.
— Что случилось? — я зарываюсь глубже в гнездо из одеял и понимаю, что на мне нет рубашки. Шевелю ногами. Брюк тоже. — Где моя одежда?
— Предполагаю, там же, куда исчезла моя, — Гарриет отстраняется, садится, упираясь в мягкое зелёное изголовье. Оно почти идеально совпадает по цвету с пижамой, которая на ней. Шёлковая, струящаяся, жалкие клочки ткани на её сливочной коже. Она откидывает волосы назад, внимательно наблюдая за мной. — Что ты помнишь?
Моё внимание цепляется за тонкую бретельку её майки.
— Что?
— Что ты помнишь? — повторяет она, медленно выговаривая слова. — Про прошлую ночь.
Всё обрывочное и мутное, как будто пытаешься смотреть сквозь дно запотевшего стакана. Я с кряхтением переворачиваюсь на спину в её постели, дурацкие простыни путаются вокруг моего торса, и я вдавливаю кулаки в глаза.
— Моя магия вышла из-под контроля. Я пытался её остановить, но не смог.
Я помню животный, закостянелый ужас, когда я пытался обхватить кулаком ту золотую нить магии и не смог ухватиться. Зато она ухватилась за меня, обвилась вокруг моих рук широкими, сверкающими полосами.
Я помню, как мы перемещались, как мелькали образы. Воспоминания из прошлого Гарриет и моего, сплетались так быстро, что становились неразличимыми. Образы, так сильно отражающие друг друга, что казалось, будто они сливаются, занимают одно и то же место.
Я помню, как мы переместились обратно в «Воронье гнездо». Резкая боль у самого основания черепа. Покалывание в ладонях… и потом…
Ничего.
Я ничего не помню.
— Я вырубился? — спрашиваю я Гарриет.
Она кивает, прикусив нижнюю губу.
— Да.
Она тянется и проводит пальцами по моему лбу. Болит — прямо над левой бровью. Я тянусь головой к её прикосновению, и её пальцы смещаются выше, зарываясь в мои волосы.
Гарриет улыбается.
— Ты довольно сильно приложился головой о прилавок. Я уже думала, придётся вызывать какого-нибудь духовного целителя.
— Духовных целителей не существует, — объясняю я, не открывая глаз. — У призраков нет врачей и медсестёр, потому что призраки не получают травм. Мы не из этого мира. Мы не истекаем кровью. У меня вообще не должно было быть синяка. Как ты притащила меня сюда?
— Мне удалось достаточно привести тебя в чувство, чтобы поднять с пола, но ты был… в основном не в себе.
Её взгляд уходит на покрывало, она теребит торчащую нитку. Я подозрительно прищуриваюсь. Гарриет не из тех, кто фильтрует свои мысли. По крайней мере, не со мной.
Я выискиваю в себе терпение — немногое, что у меня осталось.
— Что значит «в основном не в себе»?
— Ты… говорил кое-что.
— Что именно?
— Ты много говорил про мои волосы, — отвечает она. Волосы, о которых идёт речь, рассыпаются по её плечам. — Ты сказал, что у меня в волосах целые вселенные, что бы это ни значило. Что ты хотел бы завернуться в них, как в одеяло.