— Да, — говорю я. — Именно это я тебе и говорю. Уже в третий раз.
— Не надо мне тут врать, — она прищуривается. — Чем ты это всё прикрепила?
— Что именно?
— Омелу, — Саша агрессивно указывает на потолок. — Чем ты прикрепила омелу?
— А. Эм, — я прищуриваюсь, разглядывая потолок. — Верёвкой? И ещё… двусторонним скотчем?
Саша издаёт недоверчивый звук.
— Там, должно быть, тонна рождественской магии, если двусторонний скотч всё это держит.
«Да», — хочется сказать мне. — «Там действительно тонна рождественской магии. Я поцеловала Призрака прошлого Рождества, и его магия вышла из-под контроля. Я должна помогать ему двигаться дальше, а вместо этого привязываюсь. Эти решения причинят мне боль, когда он, в конце концов, исчезнет, но я не знаю, как остановиться. И не хочу».
Я собираю ещё одну горсть пуговиц и опускаю их в пузатого ёжика. Конечно же, я влюбляюсь в самого недоступного мужчину в комнате.
С самого утра, с тех пор как мы вышли из моего дома, я парю в облаках, но теперь ноги медленно возвращаются на землю. Нолан — призрак. Он исчезнет. А я предаюсь этим чувствам так, будто мне нечего терять.
Но я не могу выключить надежду в своём сердце. Она такая же часть меня, как и дыхание.
Куча непрочитанных сообщений на телефоне — тому доказательство.
Я написала сестре утром, пока Нолан был в душе, потому что хотела с кем-то поговорить обо всём, что кипит у меня в груди. Но в ответ получила лишь короткое:
«На совещании, напишу позже».
Но «позже» она так и не написала.
Не знаю, зачем я продолжаю пытаться.
«Потому что ты ненавидишь ощущение, будто сделала что-то не так», — шепчет голосок в глубине сознания. — «Потому что ты скучаешь по сестре».
Раньше я думала, что моё место — рядом с Самантой. Что если мы пережили тяжёлое детство, если выдержали, как мама постоянно «сталкивала нас лбами», то у нас всегда будет, кто-то рядом. Но теперь, кажется, этого больше нет. Всё разрушилось от горсти ядовитых слов, брошенных в пылу спора.
Может, мне вообще нигде нет места. Может, так и должно быть. Может, мой лучший вариант — призрак с комплексом вины.
Я слегка истерично смеюсь и тянусь за пуговицами, которые закатились под кофейный столик. Саша смотрит на меня с тревогой.
— Ты в порядке?
— В порядке, — говорю я.
По уши в проблемах и практически с отсутствием времени на их решение, но в порядке.
Она ещё раз окидывает меня критическим взглядом, но не настаивает. Это одно из моих любимых качеств в Саше. Она умеет призвать меня к ответу, когда нужно, но и даёт пространство побыть в моём собственном маленьком пузыре иллюзий, когда это тоже необходимо.
Её взгляд снова поднимается к потолку.
— Их вообще поливать надо? — она встаёт, чтобы дотронуться до пучка, зачарованная. — Они такие красивые.
Они и, правда, красивые. Красивые и мучительно романтичные. Омела покрывает каждый сантиметр потолка моей лавки. Даже в кладовке она облепила перегоревшую лампочку, которую я так и не заменила.
— Чёрт возьми, — шепчет Саша, делая шаг назад и едва не отправляя на пол ещё один стеклянный предмет. Я хватаю её за свитер и оттаскиваю, но она встаёт на цыпочки, заглядывая мне через плечо. — Они тоже красивые, — она начинает хлопать меня по макушке, пытаясь заставить обернуться. — Они тут всё это время были?
Я отмахиваюсь от её руки и встаю, отряхивая сзади джинсы, всё ещё прижимая к себе вазу-ёжика с пуговицами.
— О чём ты вообще? Перестань меня бить.
— Они, — шепчет она, тряся меня за плечи. — Посмотри на них.
Я, наконец, смотрю.
Нолан идёт по одному из проходов, на его красивом лице застыла тяжёлая хмурая гримаса.
Резкий контраст с ласковым, нежным мужчиной, которого я оставила в задней части лавки, но выглядит он от этого не менее впечатляюще. Он закатывает рукава рубашки резкими, отточенными движениями, и его раздражение лишь делает его более растрёпанным — в сексуальном смысле.
Источник его недовольства появляется за его спиной в виде самой красивой женщины, которую я когда-либо видела.