— Ты сейчас собираешься перепрыгнуть через стол и заколоть отца сервировочной вилкой?
— Нет, но…
— Может, поджечь занавески?
— Нет, но что…
— А стоило бы. Узор просто отвратительный.
Небольшая улыбка пробивается сквозь её возмущённое выражение лица. Затем она выпускает мою руку.
— Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь.
— И есть вещи, которых ты не знаешь обо мне, — я толкаю её плечом. — Один чересчур формальный ужин не изменит моего мнения.
На столе дребезжит стекло. Опускается тишина. Я не осознавал, насколько ограниченный разговор заполнял комнату, пока он полностью не исчез. Моё внимание резко переключается с Гарриет рядом со мной на ту, что сидит за столом, с побелевшими костяшками сжимая вилку.
Она кладёт её рядом с тарелкой, затем складывает руки на коленях.
— Это правильный выбор для меня, — говорит она, голос дрожит. Я вижу, как она буквально собирает в себе всё своё мужество, взгляд мечется к матери и обратно. Она выдыхает. — Я знаю, это может быть разочарованием, но…
Во главе стола её мать смеётся — едко и резко.
— Это не разочарование, Гарриет. А предательство.
Обе Гарриет вздрагивают. Похоже, я пропустил часть разговора.
— Что сейчас происходит? — спрашиваю я.
— Я только что сказала маме, что не хочу быть юристом.
Шок хватает меня за загривок. Я был бы меньше удивлён, если бы она сказала, что дрессировала львов для цирка. Или участвовала в конкурсах по скоростному поеданию, которыми так увлекается город Аннаполис летом. Если бы она сказала, что её короновали Королевой черничных пирогов, это имело бы больше смысла, чем их разговор.
— Ты была юристом?
— Я не люблю об этом говорить, — она на мгновение встречается со мной взглядом. — Понимаю, в это трудно поверить. Звучит нелепо, когда я это произношу.
— «Нелепо» — не то слово, которое я бы использовал, — отвечаю я.
Несовместимо, скорее. Не по характеру. Гарриет вписывается в «Воронье гнездо» так естественно. Я не могу представить её в зале суда.
Он для неё слишком мал. Слишком… сер.
— Я проработала в юриспруденции всего пару лет, — она обнимает себя, ладони обхватывают локти. — Это та ночь, когда я сказала маме, что собираюсь уйти с должности, которую она выбила для меня в престижной фирме. Она, э-э… она приняла это на свой счёт.
«Приняла на свой счёт» — пожалуй, преуменьшение, учитывая, как Донна Йорк явно кипит во главе стола.
— Мама, — вмешивается сестра. — Может, дадим Гарриет договорить?
Лицо матери кривится, поза каменеет.
— Да, Гарриет. Пожалуйста, продолжай объяснять, как ты намерена разрушить репутацию нашей семьи.
Спутник Гарриет фыркает, смеясь в сжатый кулак.
— Я же говорил, — сообщает он ей достаточно громко, чтобы услышал весь стол.
Щёки Гарриет вспыхивают алым, и мне хочется впечатать его лицо в тарелку с ужином. Или, может, затолкать устройство, которое он так любит, ему в глотку.
— Может, тебе стоит переспать с этой мыслью, — предлагает отец Гарриет с апатичным выражением лица. Он не поднимает глаз от стручковой фасоли, продолжая ужин, будто это обычный воскресный разговор. — Это серьёзное решение. Ты его не продумала.
Сколько раз Гарриет собирала в себе смелость заговорить, и её отметали так, словно она и рта не открывала?
— Ну, я… — Гарриет замолкает и тяжело глотает, ерзая на стуле. — Как вам известно, я…
— Ради бога, — огрызается мать во главе стола. — Хватит мямлить. Выкладывай.
— Мне не нравится быть юристом, — вырывается у неё. Она прижимает ладонь ко рту, будто больше всего на свете хочет затолкать слова обратно. — Мне не… это не делает меня счастливой. Я хочу быть счастливой.
— Счастливой, — фыркает мать. — Карьера не обязана делать тебя счастливой. Она должна строить твоё наследие. Наследие твоей семьи. Или ты забыла?
— Я не согласна, — говорит Гарриет. Она изо всех сил удерживает зрительный контакт с матерью. — Есть и другие способы чтить наследие нашей семьи. Юриспруденция мне не подошла. Ты знаешь, что не подходит. Тётя Матильда говорит…
Донна Йорк замирает. Гарриет только что плеснула керосин на открытое пламя.
— Ты обсуждала это с Матильдой?
— Да, — колеблется Гарриет. — Но это не то, что ты думаешь.