"Поле. Золотое поле ржи. Колоски зерна преклоняются пред ветром, блестя на солнце. Поле большое, и над ним - чистейшее небо. Огромное пространство счастья, словно символ свободы - вот что это за поле!" - а после я это всё перечеркнул, написал вместо "золотое поле" почему-то "бриллиантовое", зачеркнул и эти слова, со злостью закрыв тетрадь. В мыслях мелькали образы своей же жалости как писателя. Хотя, может даже как человека… В голове появились вчерашние переживания… Бросил свой дом, испугавшись сложностей, думал я, а возлюбленная моя что скажет? Я исчез! Я же исчез! И спустя пару мгновений страха, принял решение написать письмо по приезде своей уважаемой и бесконечно любимой. Душа немного успокоилась, но стыд заставил вжаться в кресло. В груди была тяжесть. Поезд продолжал свой путь.
Уже совсем разочаровавшись в себе, вернул тетрадь с карандашом в несессер. Решил просто глядеть в окно. И это было не самое плохое развлечение.
Старичок опять вошёл в вагон, оглядев нас. Он открыл рот, почему-то помолчал, а потом заговорил дребезжащим и жалким голоском.
- Скоро приедем на станцию "ту самую", - старичок почему-то посмотрел на меня, - будьте готовы к выходу. Стоим десять минут, - и человек ушёл, махнув на нас рукой. Новость, которую старичок принёс с собой, меня обрадовала. Я взял с полки несессер и шляпу, которую нацепил на голову. Остальные тоже начали суетиться и собираться.
Поезд заскрипел и обдал уже второй вокзал дымом. Люди встали со своих мест и потопали к выходу. Я сначала опять всех пропустил, а после сам встал и, прежде чем спрыгнуть на перрон, попрощался со старичком, что стоял у выхода. Оказавшись на платформе, день обрёл загадочность и даже некоторое ощущения дежавю - хоть я был без понятия об этом городе и о том, что меня ждёт, но чувства после высадки из поезда и сам вокзал напоминали мне прошедшие моменты жизни.
Предстояли долгие прогулки и, возможно, разговоры с местными. Предвкушение от предстоящего облегчили тяжесть, но на миг.
Выйдя с вокзала вместе с кучкой людей, я сразу обратил внимание на загрязнённость улицы, что предстала передо мной. Дорога словно состояла из грязи, что явно повлияло, не в самую хорошую сторону, на блеск моих любимых туфлей. Зато радовала архитектура - здания стояли на основаниях из каменных кирпичей, а стены чаще всего состояли из различных досок, иногда окрашенных. Крыши - двускатные, с отваливающейся черепицей. Окна - прямоугольные, периодически с защитой в виде решётки. Здания стояли не на очень большом расстоянии друг от друга, иногда образуя тесные переулки. Но в целом широта улиц, хоть и не могла похвастаться большими размерами и высотами, была удовлетворительна.
Но вы не подумайте, увидев картину навозной дороги и интересных милых домиков, я сразу влюбился в этот город. Это было нечто новое для меня и для моего сердца.
Спустя мгновение я подошёл к каким-то вывескам на одном здании, запачкав свои туфли. Одна бумажка гласила о поиске грузчика, другая - о пропавшем псе Лауреате. Да, эту кличку я отчётливо запомнил, и дело даже не в её странности, а в том, что пёс Лауреат ещё появится в моём повествовании. Отойдя от стены, я побрёл по улице дальше, пока грязь хваталась уже и за брюки. Я оглядывался по сторонам, подмечая в этой низкой застройке местности всё более и более привлекательные для меня детали.
Некоторая старость и разрушенность домов гармонировала с чистенькими стенами и хорошими материалами, из которых и строили все эти здания. Этот пейзаж словно доносил одну мысль: "Этот город не беден, это просто такой стиль. Так задумали архитекторы, " - и я даже был согласен с этой мыслью. Уют, пронзавший меня в самое сердце от этих построек, заставлял соглашаться с немыми заявлениями пейзажа...
Глава третья
Шаги по улицам продолжались. Солнце всё выше поднималось и людей становилось больше и больше, отчего моя прогулка становилась менее привлекательной. Иногда я сталкивался с какими-то крепкими мужичками, что грозно таращили глаза, пока я извинялся. И всё чаще я стал раздумывать, как обойти такую-то толпу народа, чтобы пройти дальше. Город перестал быть таинственным, он обрёл типичную людскую волокиту и этот фактор чуток понизил моё восторженное настроение, более того, он больше погружал меня в самоунижающие размышления. Отныне я стал рыскать по местности не с целью исследования, а с целью нахождения заведений, где я мог скрыться от множества личностей.