— Неестественно смелым нельзя быть, ваше сиятельство, поскольку все в человеке заложено от естества, включая даже фамилию, в каковую обязан быть заложен русский корень.
— Дай ему еще и за корень! — скомандовал исправник.
— Видать, все вы начальники одним миром мазаны, — сказал Семен Федорович, покачнувшись от нового, еще более жестокого удара. — Значит, и кара вам должна быть одна. Эх, пропадай моя телега!..
Тут прадед размахнулся от плеча и ринулся на исправника. Но сгоряча промазал и попал в скулу квартальному надзирателю, которого «его сиятельство» поставило за собой для придания фону портрета большей воинственности. Квартальный вывалился в окно.
Однако челяди в доме исправника было не в пример больше, чем у писаря. Прадеда моментально скрутили. Он был зверски сечен и отправлен в острог, а потом — в каторжные работы на долгий срок.
После освобождения Семену Федоровичу предложили восстановить фамилию согласно выписке из церковной книги. Да прадед сказал, что желает сохранить благоприобретенную фамилию как память и награду за безвинно перенесенные муки и лишения. Наоборот, он переписал на себя мою прабабушку Дарью Михайловну и всех четырех уже подросших детей, среди которых уцелел и мой родной дед, Федор Семенович. После чего со всем семейством Семен Федорович переехал в Москву, где и поселился в крохотной мастерской на задворках Крутоярской улочки, что весело сбегала с холма к прозрачной реке Яузе мимо белокаменного Андроньевского монастыря.
Пожалуй, если как следует покопаться в архивах, то можно было бы восстановить мою древнюю фамилию. Только я чту светлую память моего прадеда Семена Федоровича. И думается мне, что от него почетно вести времяисчисление рода, как от настоящего русского корня.
Гюнтер ШТРИГЛЕР
Я перешел на новую работу. И кое-какие моменты мне сразу понравились. Например, уже на четвертый день ко мне заглянул наш шеф собственной персоной, посмотрел на мой костюм, дважды побывавший в химчистке, и спросил:
— Это ваш единственный?
Я кивнул.
— М-да… Встречать делегации вам еще долго не придется, так что не страшно. А взносы на первых порах вам делать нужно — тем самым вы войдете в новый коллектив как полноправный член.
Он отвернулся от меня, слегка раздосадованный, и с благосклонной улыбкой взглянул на молодого человека, державшегося до того на заднем плане. В руках у того был прут с неким подобием кисета на конце. Приглядевшись повнимательнее, я убедился, что это отрезанный кусок отслуживших свое колготок примерно 50-го размера. Молодой человек поднес этот самодельный кошель, который вдобавок оказался еще и расшитым, чуть не к самому моему носу. Когда я в полнейшем недоумении уставился на этот кошель и его обладателя, тот нетерпеливо проговорил:
— Для нашей коллеги Катрин Китцлер.
Покраснев, я начал шарить по карманам, стараясь выудить оттуда монету в одну марку, которую я отложил себе на завтрак, и с участием спросил:
— От чего же она умерла?
А молодой человек зашипел на меня:
— Фрейлейн Китцлер — секретарша шефа, и завтра ей исполняется, э-э, тридцать девять.
Мой злоязычный (это я сразу заметил) коллега за соседним столом проговорил довольно отчетливо:
— Который она отмечает четвертый год подряд!
Это, конечно, меняло положение, и я быстро сунул найденную монету в карман. Теперь нужно не ошибиться и достать двухмарковую монету. Вообще-то я рассчитывал истратить эти две марки на перекидной календарь. Раз меня скоро введут в новую должность, мне такая вещь понадобится обязательно. Когда я хотел было бросить алюминиевый диск, брови сборщика так и взметнулись вверх — словно хищник, увидевший свою жертву, расправил крылья. Пришлось и ее сунуть обратно. Что оставалось делать, как не доставать пятимарковую? Половину из этой суммы я хотел потратить на цветы для Анны-Марии, а другую — дать Мартину, моему сыну-пятикласснику. В виде гонорара за хороший табель. За шесть пятерок — марку, за семь четверок — полмарки и марку просто так — на мороженое. Но куда, спрашивается, деваться? Приосанившись и сделав вид, будто у меня таких монет больше, чем у этого сборщика было в детстве перышек для игры на переменах, я бросил мой луидор в кошель. Эта уникальная вещица как-то натянулась, и я услышал, как мой великодушный дар зашуршал по купюрам. Я побледнел: выходит, я дал меньше всех? Но молодой человек довольно улыбнулся и степенно удалился, оставив после себя запах крепких мужских духов.
На другой день наше учреждение вдруг совершенно обезлюдело: после невероятной суеты, напоминавшей панику, предшествующую приезду министра или сопутствующую землетрясению, кавалькада автомобилей проследовала куда-то в сторону центра.