— А ты крепкий паренек, что правда, то правда, — подбадривает его дяденька справа. — Вырастешь, будешь чемпионом! Ноги не заболели?
— Немножко, — признается Петер и тут же находится: — Моего голубого зовут Карино… Ну, пока, — машет им на прощанье рукой Петер. — Надо догнать вон тех!
— Передавай им привет…
— Вам привет! — сообщает Петер. — Здо́рово вы бежите.
Взрослые девочки хихикают.
— Твоя похвала для нас все, — отвечает ему одна из них.
— Еще два круга! — это кричит какой-то человек с красной повязкой, сидящий за столом.
— Я знаю, почему вы так быстро бегаете, — заявляет Петер. — Потому что у вас попки большие!
Девочки даже замедляют бег, их трясет от смеха.
— А ты комплиментщик — первый класс! — смеется самая толстая из них.
— Еще нет, — поправляет ее Петер, — я только в будущем году пойду в первый класс.
— Из молодых, значит, да ранний. Хитрый лис!
— Нет, пони, — протестует Петер. — Голубой с розовыми крендельками. Его зовут Карино, и ноги у него легкие. А вообще, неплохо бы ему и в кустики.
Девчонки смеются во все горло. Они бегут еще медленнее, некоторые даже останавливаются.
— Ничего, ничего, потерплю, — морщит лобик Петер. А они знай себе хохочут.
«Ну, хватит, надо прибиваться к другой группе», — решает он.
— Ребята, — спрашивает он, — вы впереди всех?
— Конечно, — подтверждают те, — всегда и во всем.
— Тогда я буду с вами.
— А выдержишь ли? У нас двойная норма. Дважды по четыре круга, понял?
— Считать и умножать я научусь через год, — уверяет их Петер.
— Ты, малыш, не задавайся.
— У меня есть пони. Он голубой с розовыми крендельками.
— Это что, узор с обоев? А крыльев у него нет?
— Нет, — вынужден признаться Петер. — Ноги у него всегда легкие, а теперь вот тяжелые, да.
— Ничего, перетерпи, — подбадривают они. — Держись у нас за спинами.
— Вы ребята — что надо!
— Мужчины должны держаться вместе. Потом мы скажем, чтобы тебя записали в списки. Для Олимпийских игр в Москве. Твои родители будут гордиться тобой!
Когда Петер возвращается домой, вспотевший, запыхавшийся, родители сидят за завтраком.
— Ах ты, разбойник, — всплескивает руками мать. — Ну что это за вид?
— Я выпью сейчас пять, а то и целых двенадцать стаканов молока, — задыхаясь, произносит он.
— Молоко бодрит усталые силы, — кивает папа, выглядывая одним глазком из-за вчерашней газеты. — Ты где запропастился, попрыгунчик?
— Я… восемь раз… туда и обратно… с моим пони Карино. Он голубой с розовыми крендельками. Ноги у него легкие, а сейчас тяжелые, как камень. Ребята сказали мне, что попозже у Карино вырастут крылья. Он пробежал не четыре, а восемь раз.
Родители смотрят друг на друга с улыбкой. Да, Петерле у них быстроногий, ловкий парнишка, одна беда — без конца фантазирует. И считать как следует не умеет. Может быть, он даже двенадцать раз оббежал вокруг песочницы.
Отец читает вслух: «Сегодня в парке бег на одну милю, на две и т. д. по пятисотметровому кругу».
— М-да, только этого нам не хватало! Кстати, как насчет того, чтобы часочек прогуляться?
«Вот тоска-то, — кривится Петер. — Что за дурацкий день — воскресенье!»
— Обязательно прогуляемся, — решает отец. — Надо ведь и о здоровье позаботиться.
Сельмик всем сердцем любит свой родной город Каунас.
В «Музее чертей» она, светловолосая, нежная женщина лет тридцати, подводит нас к деревянному бюсту. Это вырезанная из темного, почти черного дерева голова Люцифера, — я чуть было не сказал в «натуральную величину».
Она провела своими тонкими пальцами по черной гриве волос бесовского отродья и медленно, обстоятельно, с десятками самых забавных, смешных и страшных подробностей повела рассказ о разных пугалах и чертяках. Ну, какой же он, литовский черт? Обличий у него не счесть, но в народных сказках и преданиях чаще всего рассказывают вот о чем: какой он ненасытный, непотребный пьяница, какой он шутник и выдумщик, и, не забыть бы, какой он соблазнитель и совратитель — беда вам, девушки.
Литовский черт — постоянный спутник человека, его мучитель и соблазнитель, но у кого воля крепкая, тот не побежит от него, не сробеет, а сам его перехитрит и на место поставит. Ужиться с нечистой силой нельзя, а жить с ней можно и справиться тоже. Так говорила нам Сельмик, и в словах ее звучали и доброта, и ласка, и обычная женская хитринка. В ней не было ни грамма от ученой женщины — «синего чулка», и каждый из нас понимал, что ее чувства к чертям и Люциферам продиктованы отнюдь не только драматизмом местной истории или обстановкой этого музея. «Литовский Черный, — добавляет она, — всегда был непохож на прусского».