— Да в общем-то я знаю, шо это не они — я сам за ними следил,.. — Полковник Таранедрсо задумался. Потом развел руками. — Вроде никого здесь больше быть не должно — все заинтересованные стороны уже собрались…
Некоторое время он молчал. Потом опустил папку на песок рядом со стульчиком и занялся вещами Петра и Гали. Выпотрошил их хозяйственную сумку (длинными ручками. Осмотрев вывалившиеся оттуда вещи, довольно крякнул. Взял в руки алюминиевую джезву, банку молотого кофе «Якобе» и блок «Сникерсов». Бросил хитрый взгляд на Петра и Галю. Галя лежала на боку и смотрела куда-то в сторону, а Петр, так же, как и я, изогнувшись, молча следил за полковником.
Разобравшись с вещами пленников и потратив минут пятнадцать на изучение записной книжки, принадлежавшей, по всей видимости, Петру, полковник Тараненко снова уселся на раскладной стульчик. Теперь его лицо выражало полную самоуверенность.
— Ну шо, можем дальше поговорить! — решительно произнес он. — Сперва с представителем «москалей», — и он проницательно уставился на меня. — Биографию свою рассказывать мне не надо, это мы уже читали. Начнем с другого — как это вас угораздило влезть в святые для каждого украинца дела. — И он с усмешкой бросил взгляд на Петра.
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— Ну шо, конечно, ваш интерес к Тарасу Григорьевичу, да еще в таком, можно сказать, международном масштабе.
— Ну а что здесь такого запрещенного?
— А хто сказал, шо запрещенного. Нет. Я не говорил. Я бы сказал, шо это довольно деликатные дела, особенно, когда они выходят за допустимые пределы и начинают затрагивать интересы другого государства…
— Знаете что, — я снова ощутил острую боль в шее, и руки мои заныли с новой силой. — Мне трудно говорить в такой позе…
— Так повернитесь как-то по-другому, и не обязательно на меня смотреть, а то шею сломаете… — посоветовал полковник.
Я снова перекатился на живот, уткнувшись подбородком в край подстилки.
— Я не вижу, за какие пределы, кроме географических, я забрался… — выдавил я из себя с трудом, так как говорить в этой позе было нелегко — не хватало дыхания.
— Ну ладно, мы к этому вернемся, а пока поговорим с Петром Юрьевичем Рогулей, — он перевел взгляд на Петра.
— Нэма мэни про що з вамы говорыты, — процедил сквозь зубы Петр. — Щэ и росийською мовою! И нэ соромно украйинцю чужою мовою говорыты? А?
— А кофе «Якобе» пить и «Сникерсами» закусывать украинскому патриоту не стыдно? — сказал в ответ Тараненко. — Нет, шоб с собой львовские конфеты взять и отечественный кофейный напиток!
Полковник тяжело вздохнул. Разговора не получалось. Он поднял с песка папку с рукописью Гершовича, снова стал перебирать бумажки, приближая к глазам то одну, то другую. Нашел и рапорт-донос ротмистра Палеева. Внимательно прочитал его и задумался.
Думал он долго. Я даже успел вздремнуть — это был простейший способ отвлечься от ломоты в костях.
— Ну шо? — вернул меня к реальности голос «адидасового» полковника. — Надо решать, как быть дальше… Тут я уже разобрался, так шо длинные разговоры не нужны… Нужно копать… Токо надо решить: как. Волочить я вас не собираюсь…
— полковник скорее рассуждал вслух, чем обращался к нам. — Так шо, может, ноги развяжу… Токо не сразу… А вообще-то, — он посмотрел на лежавшую среди выпотрошенных сумок фирменную банку молотого кофе. — Вообще-то, было б неплохо кофейку…
И он прикусил губы.
А солнце поднималось, и дневное воздушное тепло опускалось с неба на песок, высушивало ту мизерную влажность, которую подарила этой мертвой земле ночь.
— Как вы тут кофе варите? — спросил полковник, глядя на меня.
— Женщины собирают хворост и разводят костер, а на треногу вешают котелок с водой, — ответил я монотонно.
— Хворост? — переспросил, оглядываясь полковник. — Где ж тут его собрать?
Я вон на сухом спирте себе еду грел, да он кончился…
У меня в голове возник план возможного спасения, хотя представить себе полное избавление от всей этой компании было невозможно. По крайней мере в этот момент.
— Гуля знает, где хворост искать, она же местная, — и я указал взглядом на свою связанную жену.
Полковник Тараненко тоже посмотрел на нее, пожевал в задумчивости губы, провел рукой по гладковыбритым щекам и проверил пальцами, правильно ли топорщатся его ухоженные густые усы.
— Вот шо, — заговорил он. — Я ее развяжу, она — лицо посторонней национальности, пускай воду вскипятит… А вы пока полежите, вам кофейку тоже хватит…
И полковник наклонясь над Гулей, развязал ей руки, потом — ноги.
Мне казалось, что Гуля, как только он развяжет ей руки, даст ему по морде.
Но она потерла запястья, уселась, спокойно осмотрелась по сторонам.
— Иди за хворостом! — сказал ей полковник, и она послушно пошла.
«Может, так и лучше, — подумал я про Гулю. — По крайней мере в нужный момент она и меня развяжет, а там, может, оставим полковника втроем с Петром и Галей. Вот им весело будет. И ну этот дневник к чертям, пусть сами копают — лопата у них есть!»
Полковник, проводив любопытным взглядом Гулю, снова взял в руки папку и понюхал. Потом присел возле меня на корточки и понюхал меня.
— Шо это ты корицей пропах насквозь? Пироги с корицей любишь?
— Нет, просто украинско-российскую границу в вагоне с корицей переезжал, вот запах в кожу и въелся, — пошутил я.
— А-а, — протянул полковник, всерьез восприняв мои слова.
Когда солнце поднялось еще выше, время потянулось медленно, как древесная смола. Петр вдруг сухо закашлялся и попросил у полковника воды. Тот нашел баллон и напоил связанного пленника. Мне было забавно наблюдать, как приближались друг к другу пшеничные усы Тараненко и черные усы Петра. Полковник с каким-то особым удовольствием поднимал балон над головой пьющего, словно заставляя его делать большие, до захлебывания, глотки.
— Эй! — вовремя спохватился я. — На кофе не хватит! Это же вся вода!
На лицо полковника возвратилось серьезное выражение. Он тотчас отнял баллон от лица Петра и прикрутил сверху пластмассовую крышечку.
Вскоре вернулась Гуля и развела костер. А минут через двадцать над котелком поднялся первый пар.
Полковник достал из своего рюкзака поллитровую алюминиевую кружку и ложку.
Насыпал в кружку молотого кофе и присел у костра, ожидая кипения воды.
Гуля отошла в сторону и принялась укладывать свои вещи обратно в двойной баул.
— А чай у тебя какой? — неожиданно спросил ее полковник. — Цейлонский?
— Здесь все китайское. — обернувшись на мгновение, ответила моя жена. — Зеленый есть, желтый… Полковник Тараненко кивнул и повернулся к котелку.
Наконец он налил себе в кружку кипящей воды, бросил туда два куска сахара-рафинада и стал громко разбалтывать все ложкой.
— Товарищ полковник, — проговорил я. — Может, хотите с молоком?
— С молоком? Откуда здесь молоко?
— У меня сухое, детское.
Полковник бросил внимательный взгляд на мои вещи, разложенные рядом с опустошенным рюкзаком.
— Вон то? — спросил он, показывая рукой на банки «детского питания». Я кивнул.
— Ну давай, раз предлагаешь! — Он поднялся, открыл одну банку и высыпал в кружку две или три ложки белого порошка;
Плотно закрыв банку, он вернулся на свой стульчик возле костра. Подул на кружку, посмотрел на небо. Кофе еще был слишком горяч, и он опустил кружку на песок, а сам, порывшись в своем брезентовом рюкзаке, достал бежевую панамку с надписью «Ялта-86» и натянул ее на голову.
— Сидели б вы по своим хатам, я бы сейчас в отпуск пошел, — грустно произнес он. — Думаете, я сам эту систему придумал? Это все начальство! Им бы только побольше успешных операций за минимум бюджетных средств! А у меня путевка в Одессу пропала. В санаторий имени Чкалова! Жарься теперь здесь с вами на солнце, да еще и моря рядом нет.
— А Каспийское? — спросил я. Полковник скривился и протянул руку вниз за кружкой.