Второй азербайджанец в синем комбинезоне принялся помогать первому и пошел на палубу, где стал следить, чтобы водители ставили свои машины ближе к середине плотными рядами, не оставляя незанятого пространства.
Из-за ангара появился хвост автомобильной очереди, и вскоре вся эта многоколесная змея вползла на палубу парома, заполнив собою все пространство.
Паром присел под тяжестью груза поглубже в воду, и граница между двумя ржавчинами исчезла.
Еще через полчаса, уже погрузившись и сложив вещи в одну кучу на верхней палубе, мы вчетвером провожали взглядом удалявшийся порт Красноводска и постепенно превращающийся в темную точку на коричневом берегу «лендровер». Но джип так и не превратился в точку — он вскоре уехал.
Море было спокойным. Грязная темнозеленая вода, покрытая перламутровой пленкой мазута, легко колыхалась под неспешно плывущим паромом.
Только чайки кричали, то обгоняя паром, то снова возвращаясь к его корме.
Но никто не бросал им корма. Пассажиры, среди которых в основном были казахи и кавказцы, молча сидели на своих сумках и чемоданах.
— Пошли прогуляемся, — предложил я Гуле.
Оставив Петра с Галей сторожить вещи, мы прошлись по палубе, обошли паром вдоль бортов, с интересом изучая открывшиеся горизонты.
Влажный воздух отдавал солью и йодом. И солнце, зависшее между берегом и нами, не казалось жарким.
Обнявшись мы остановились у заднего борта, глядя на расползавшиеся за паромом невысокие волны, на уходящий в прошлое берег.
С этого расстояния можно было рассмотреть и часть города, спрятавшегося справа от порта, за невысокими желтыми холмами. Обычные пятиэтажки.
— Ты была в Красноводске? — спросил я Гулю.
— Нет.
— Я тоже нет, — усмехнулся я.
Рядом под бортом на палубе, постелив верблюжье одеяло, сидела казахская семейка — муж, жена и трое девчонок, младшей из которых было годика три, а старшей лет восемь. Одеты они были по-городскому, никаких ярких цветов. Тусклые платьица. И родители, им было лет по тридцать, одеты были скромно, словно специально, чтобы не привлекать к себе внимания.
Вдруг рядом присела еще одна девочка лет десяти, и я понял, что она тоже часть этой семьи. Она принесла двухлитровый бидончик — с таким я в детстве ходил за молоком. Над бидончиком поднимался пар.
— Здесь есть кипяток, — сказал я Гуле, кивнув на бидончик.
Когда я с котелком в руке отыскал наконец место, где можно было набрать кипятка, оказалось, что на этом пароме за все нужно платить. В котелок вошло два литра.
— Один доллар, — сказал мне азербайджанец, руководивший краником титана. — Может хочешь растворимый суп? Или каша? Все есть, недорага…
Пообещав принести доллар и по дороге подумать о растворимом супе, я вернулся с кипятком к нашим вещам. Гуля с Галей уже достали пиалы и свертки с запасенной едой.
Найдя в большом конверте, переданном нам полковником Тараненко, пачку долларов, я вытащил самую мелкую купюру — десятку — и вернулся к титану.
Сдачи у азербайджанца не было, и мне пришлось взять три пакета растворимого супа неизвестного арабского производства.
Пообедав, мы устроились в два ряда на палубе под бортом. Задремали.
Время шло медленно. Иногда я открывал глаза, проверяя, высоко ли еще солнце. Когда я очередной раз очнулся от дремы, солнце уже опускалось.
Я поднялся на ноги, прилег грудью на борт. Море было по-прежнему спокойно, только уже почище. Горизонты приблизились. Между нами и горизонтом плыл по своим делам какой-то сухогруз, плыл в направлении, противоположном нашему.
Какое-то время я следил за ним, радуясь возможности хоть за что-то зацепиться взглядом.
Остальные спали. Петр посапывал во сне. Я оглянулся и увидел еще несколько групп спящих пассажиров. Казалось, что почти все на этом пароме путешествовали семьями. И почти все вокруг спали, разложив одеяла на палубе.
Ветер усилился, колыхавшееся морское желе штиля разбилось на широкие ряды невысоких волн. Паром стал покачиваться — море словно пыталось усыпить его, как младенца в коляске. Я сразу вспомнил плавучий рыбзавод, даже не из памяти он вынырнул, а само тело вспомнило эту огромную качавшуюся на волнах махину. Руки вспомнили дрожащее железо бортов, за которое держались во время качки. И шторм, единственный шторм в моей жизни, всплыл, как кинохроника перед глазами. Ночной грохот волн, скрежет железа под натиском бушующей воды, и я, удерживаемый от падения объятиями привыкшей к штормам Даши, спокойно проспавшей буйство каспийской стихии. Сколько времени прошло с тех пор? Сколько дней и недель?
Казалось, что не так много-но все это было уже в глубоком прошлом, в прошлом, к которому не вернуться.
Я опустил взгляд на Гулю. Она спала на боку, подложив под голову сумку Гали, лицом к борту. Джинсы шли ей больше, чем рубахи-платья. Она сразу, будто переодевшаяся после выступления танцовщица фольклорного ансамбля, стала одной из нас. И все же, помня ее отца, сестру и те несколько дней, проведенные в их кибитке, я понимал, что ее восприятие жизни не может быть таким же, как мое.
Только сейчас и только с виду она ничем не отличалась от нас, от меня, Петра и Гали. На самом же деле, думал я, ей, должно быть, стоит больших усилий умело скрывать свое волнение и свои мысли по поводу нашего путешествия и нашего с ней будущего вообще. Я не очень-то верил в ее восточную покорность. И при этом я полностью доверял ей, доверял больше, чем Петру, Гале или, тем более, полковнику. Она была из другого мира, но она была моей женой. Хотя брак наш был скорее чем-то мистическим, спущенным на нас с неба и нами принятым, чем реальностью, за которой, как за каждой реальностью, прячется подтверждающий эту реальность документ.
За моей спиной раздался вдруг тонкий дребезжащий звук, и я, инстинктивно обернувшись, встретился взглядом с невысоким смуглым мужчиной лет сорока. Он стоял метрах в десяти от нас за лебедкой. Как только наши взгляды встретились, он резко повернул голову и, быстрым шагом пройдя метров десять, исчез за железной лестницей, ведущей к зачехленным спасательным шлюпкам, висевшим по обе стороны над бортами.
Он исчез, но перед глазами у меня еще несколько секунд стояло его смуглое лицо. Он не был похож ни на казаха, ни на азербайджанца. Скорее — на хорошо загоревшего славянина. Но вот я забыл его лицо и вернулся мыслями к Гуле, представляя себе ее на киевских улицах, за столиком в кафе или в моей квартире, рядом с Софиевским собором, на площади, каждое воскресное утро наполняемой колокольным звоном.
С наступлением темноты горизонты ожили и теперь то тут, то там виднелись далекие огоньки невидимых кораблей и рыбацких шхун. На палубе тускло светили корабельные фонари, спрятанные за овальными решетками. Сверху, с капитанского мостика, лился яркий желтый свет, но между ним и палубой висели спасательные шлюпки, торчали железные трапы и лестницы. Так что только капли этого света добирались до нас, падая пятнами на внутренний борт.
Выспавшись, мы бодрствовали, несмотря на темноту и укачивавшие паром волны.
Петр крутил в руках пистолет с глушителем.
— Спрячь, — попросил я, наклонившись.
— Нэзручна зброя, — сказал он, пряча пистолет в сумку. — Глушытэль дужэ важкый… Ты нэ знаеш, колы вжэ цэй Баку?
Я пожал плечами. Мне бы и самому это хотелось знать.
— Скоришэ б вжэ на пойизд систы, — вздохнул Петр. Потом обернулся к своей подруге. — Галю, звары кавы, Галя достала свой кофейный приборчик. Насыпала в джезву молотого кофе, налила воды из баллона, наполненного в Красноводском порту, подожгла таблетку сухого спирта и поставила джезву на подставку над синим спиртовым пламенем.