Петр в этот раз пил кофе не спеша, подолгу задерживая пиалку в ладонях.
Даже купейный полумрак не мог скрыть уверенной радости в его глазах. Галя была задумчива, а Гуля, когда я повернулся к ней, приблизила свое лицо к моему — ее красивые раскосые глаза смотрели внутрь меня, смотрели с любовью и преданностью. Я не смог удержаться и подался вперед всем телом, коснулся губами ее губ.
Петр громко чмокнул, чем осадил меня.
— Гарный ты хлопэць, — сказал он, улыбаясь. — А поводыш сэбэ, як якыйсь тинэйджэр! Нэ розумиеш, що мы зараз займаемось дэржавнымы справамы. — Он поднял руку в жесте, придававшем дополнительный вес его словам.
— Послушай, это моя жена и я имею право целовать ее, когда захочу. Ты, может быть, и занимаешься сейчас государственными делами, а я домой еду!
— Уси мы домой йидэмо, на батькивщыну. — Петр кивнул. — Ну ничего, цилуйся, скилькы хочэш, або скилькы вона схочэ! — И он махнул рукой. — Справди, ты вжэ багато для Украйины зробыв, можэш цилува-тысь…
Последние слова Петр сказал без всякой издевки и мoя мгновенная раздраженность исчезла. Так же, как исчезло желание целоваться. Осталась какая-то растерянность. Громкие слова, произнесенные Петром, переключили мое внимание. «Мы сейчас занимаемся государственными делами», «едем на родину», «ты уже много для Украины сделал!»… Все эти обычные газетно-лозунговые клише вдруг вселили в мои мысли несвойственный мне пафос. Я задумался о ближайшем будущем, о Киеве. Дело двигалось к концу, и, вероятно, по приезде, когда мы доставим этот песок куда положено, скажут нам большое государственное спасибо.
Может, и наградят чем-нибудь? Ну уж во всяком случае ту малость, о которой я их попрошу, они выполнят. Избавят меня от угрозы, которой, может быть, уже и так не существует. Что им стоит дать гарантии моей безопасности? Ведь у СБУ все на крючке, и те, кто до сих пор на свободе — тоже на крючке. Скажет им СБУ — этого не трогать, и никто меня больше пальцем не тронет! И заживем мы с Гулей спокойно и весело. Радостно заживем.
— Трэба будэ нам соби взяты трошкы цього писку, — негромко сказал Петр, повернувшись к Гале. Она кивнула.
— Набэрэмо кульок и колы у нас сын народыться — покладэмо трошкы писка у колыску, щоб справжним украйинцэм вырис. Тоби цэ нэ так важно, — Петр перевел взгляд с Гали на меня. — Ты — росиянын, як бы ты того нэ хотив, а украйинцэм николы нэ станэш… — и Петр тяжело вздохнул, словно стало ему нестерпимо жаль, что я никогда не стану украинцем.
— А зачем мне становиться украинцем, если я русским родился?
— Ты ж в Украйини жывэш? — вопросом на вопрос ответил Петр.
— Ну и что? И паспорт у меня украинский.
— Паспорт цэ однэ, а душа — иншэ. Душа в тэбэ росийська, «ши-ро-кая»… — сказал Петр и хохотнул.
Я пристальнее присмотрелся к его лицу, к его глазам. Взгляд его показался мне затуманенным, блуждающим. Что-то с ним было не так. Даже Галя смотрела на него взволнованно.
Петр снова хохотнул и замолк.
— Трэба закурыты, — произнес он через пару минут, взял со стола трубку, снова набил ее табаком из кулька. Прикурил прямо от спиртовой таблетки и вышел в тамбур.
— Надо его на песок посадить, — пошутил я, глядя на Галю. — Украинский дух учит любить инородцев!..
Галя хотела ответить, но в этот момент из тамбура донесся хохот Петра. Он хохотал несколько минут подряд, захлебываясь смехом, а мы сидели в оцепенении.
Шум колес поезда и хохот Петра звучали таким диссонансом, что навевали мысли о сумасшедшем доме. И вдруг к этим звукам прибавился третий — несколько ударов по деревянной крыше служебного купе. Отмотав звуковую память назад, я посчитал удары — их было четыре или пять. Глухие, тяжелые. Похожие на шаги, усиленные замкнутой акустикой нашего купе.
А Петр все еще хохотал. И Галя уже бежала к нему в тамбур.
— Что это с ним? — спросил я вслух.
— Может, он что-то не то курит? — предположила Гуля.
Я задумался. Потянулся к нижней полке напротив, нашел в тусклом свете спиртовой таблетки пакет с табаком, который Петр купил в порту. Взял щепотку этого табака, понюхал, пожевал. Мне, некурящему, было трудно определить, насколько хорош или плох был табак. Я пожал плечами.
— Дай мне! — попросила Гуля. Я передал ей пакет.
— Это не табак, — уверенно сказала Гуля. — Но он ведь и сам не просил табака.
— А что он просил? — удивился я.
— Он хотел купить что-то «покурить», а у нас «покурить» значит совсем другое.
Теперь мне все стало понятно. И я уже жалел о том, что поддержал этот разговор на национальные темы. Получалось, что спорил я не с Петром, а с той травкой, которой он по незнанию накурился. Тут же обозначился еще один вывод — наркотики выгоняют из тела национальный дух. Навсегда или на время? Этого я еще не знал, но к утру можно будет найти ответ и на этот вопрос. Оставалось только подождать утра.
Я завязал пакет и бросил под стол в надежде, что потребности в нем уже не возникнет.
Галя привела Петра минут через пятнадцать. Он едва ступал. Мы с Гулей помогли уложить его на полку. Накрыли вытащенными из Галиной сумки подстилками.
— Холодно мэни, — прошептал, засыпая, Петр.
Когда он заснул, Галя, ничего не говоря, залезла с подстилкой в руке на верхнюю полку и затихла там, засыпая.
Мы с Гулей вытащили из баула верблюжье одеяло и устроились вдвоем на нижней полке. Я лег с краю, а Гуля — у стенки. Полка была узковата: можно было вдвоем лежать впритирку на спина или боком, но каждый раз, когда Гуля поворачивалась на другой бок, я зависал над полом, выставляя руку вперед.
Понимая, что если засну, то только до первого падения, я старался занять себя мыслями и воспоминаниями. И первое, что вспомнилось — это штормовая ночь в каюте плавучего рыбзавода, когда Даша, похрапывая, удерживала дленя сильной рукой. Была ли та койка шире этой? Наверно была, но не намного. Но и Даша была шире Гули в несколько раз.
А Гуля уже спала, лежа на животе и повернувшись лицом ко мне. На столе догорала спиртовая таблетка — ее огонек, уменьшившийся до размера пламени спички, вот-вот собирался погаснуть.
Я тихонько встал, стараясь не разбудить Гулю. Забрался на верхнюю полку и лег на спину. Уставившись в темноту деревянного потолка, вдруг заметил тонкую щель, сквозь которую пыталась заглянуть в наше купе далекая звезда. Я хотел присмотреться получше к этой звезде, приподнял голову и потерял ее. Потолок теперь казался сплошным. Я снова опустил голову и заснул, укачиваемый ритмичным шумом поезда.
Глава 57
Проснувшись, я только по лезвию солнечного света, проникавшему в купе через щель в потолке, понял, что наступило утро. В этом солнечном лезвии копошились тысячи пылинок.
Я глянул вниз с высоты своей полки. Петр еще спал, уткнувшись в угол. Гуля сидела за столом — я видел только ее руки. Посмотрел напротив — Галя лежала на спине, подтянув подстилку под подбородок. Ее глаза были открыты. Она смотрела на потолок.
— Ну что, доброе утро? — сказал я, приподнимаясь на локте.
— Доброго ранку, — повернулась ко мне Галя и сразу заглянула вниз, под свою полку. — Пэтю, вставай!
Я спрыгнул вниз. Взгляд мой упал на то место, где обычно бывает окно. В рассеянном тусклом свете мне заметен стал какой-то квадрат на деревянной стенке над столом. Я подошел ближе, наклонился и, обрадовавшись своему открытию, громко хмыкнул. Передо мной было окно или по крайней мере — оконница, заколоченная снаружи щитом. Я даже увидел кончики двух гвоздей, которыми прибили этот шит. Энергия, накопившаяся во время сна, потребовала выхода, и я, попросив Гулю подвинуться к стенке купе, залез на нижнюю полку и ударил правой ногой в деревянный щит. Доски треснули, но щит не поддался.