— Я заметила по твоему лицу.
— Продолжайте рассказывать.
— Однажды я проснулась и поняла — мы не в Америке. Но таковы люди. Они знают правду и не верят ей. Я ничего не сказала Чезаре, а он знал и ничего не говорил мне. Потом, когда мы однажды лежали в постели, обессиленные после тонн репы, он сказал мне. И мы заплакали.
— Вот, опять, — сказала Агата. — Оркестр. Слышите? На улице, наверное.
— Может быть. — Мама Чезаре повернула голову и начала шевелить пальцами в такт музыке.
— Вы тоже слышите?
— Может быть. Так ты хочешь потанцевать или дослушать мой рассказ?
— Дослушать рассказ.
— После этого мы разозлились и стали работать еще больше. Купили милую комнату над лавкой. Потом лавка разорилась. Мы арендовали ее и стали варить кофе — такой кофе, какого никто в Доте никогда не пробовал. Все нас полюбили. А потом однажды вечером я пошла прогуляться и увидела «Золотого ангела». Там было пусто и грязно, окна заколочены. И тут ко мне вышли театральные люди и сказали, что это помещение можно купить за бесценок, потому что никто не хочет сюда ходить, но я могу сюда перебраться, если приберусь в театре.
— Я бы на вашем месте сказала им, чтобы они сами прибирались в своем театре.
— Они не могли. Им была нужна я. Они знали в Доте всех. Они знали все обо всех и выбрали меня. Знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что мы похожи. Ты знаешь, что такое погром? Однажды, очень давно, театральные люди услышали, что идет погром, собрали свои вещи, инструменты и парики, костюмы и мебель и весь зверинец, и сбежали. Но они не добрались до Америки и вернулись.
— Им следовало бы определиться, чего они все-таки хотят.
— А тебе следовало бы проявить немножко уважения.
Сияние театра стало меняться. Люстра под потолком постепенно меркла, на стены легла тень, и золотые крылышки затрепетали в предвкушении. Агате казалось, что теперь свет исходит по большей части от сцены, поскольку на ней зажглись огни рампы — однако в глубине продолжали перешептываться тени.
— Они вернулись, — прошептала Агата.
Мама Чезаре взяла ее за руку и не дала вскочить с кресла.
— Бояться нечего. Я потомственная ведунья. У меня есть дар. У моего сына Чезаре есть дар. И у тебя. Ты им нравишься. Они присматривают за тобой. Они беспокоятся за тебя.
— Они вернулись! — больше Агата не могла произнести ни слова. Теперь музыка была слышна уже совершенно отчетливо, она звучала со сцены, а не доносилась откуда-то издалека.
— Тс-с! — сказала Мама Чезаре. — С ними случилось то же самое. Плохой капитан. Он высадил их на берег и сказал: «Америка — в той стороне. Прогуляйтесь немного со своими барабанами, тамбуринами и дрессированными собачками, и попадете в Америку». Но это была отмель. Капитан уплыл, пришел прилив, и все утонули. Все, кроме одной маленькой девочки. Эту маленькую девочку завернули в бархатное одеяльце с красными и золотыми полосками, одеяльце дрессированной собачки Мими, положили ее в барабан, и она уплыла прочь. Теперь они приходят на ту отмель и ждут ее.
— Но она, должно быть, давным-давно умерла.
— Не говори им об этом. Они расстроятся.
Агата заерзала в кресле.
— Сиди спокойно, а то описаешься, — посоветовала Мама Чезаре. — Смотри. Просто смотри.
Мама Чезаре была хорошо знакома с театральными людьми. Она знала их имена и истории их жизни. Она видела их совершенно отчетливо, но Агата словно смотрела в ванночку с проявителем. Медленно, постепенно на сцене проступали силуэты: прекрасные длинноногие танцовщицы в усыпанных блестками трико, силач в леопардовой шкуре, собачки, прыгающие через обручи, жонглеры с булавами… Но она смотрела слишком долго, фотографию не достали вовремя из ванночки с проявителем, изображение потемнело и исчезло.
— Они ушли, — сказала Агата.
— Нет. Перестань смотреть, тогда увидишь.
— Не вижу.
— Что ж, зато они тебя видят. Они очень давно хотели с тобой встретиться. Они говорят мне, что с этим человеком, художником, ты никогда не будешь счастлива.
Агата опустила глаза.
— Знаю. Я ушла от художника.
— Нет. Ты ушла от обойщика и пришла к художнику. Думаешь, я не знаю? Думаешь, они не знают?
Агата снова увидела циркачей. Они стояли на сцене — не танцевали, не жонглировали, а смотрели на нее. Между ними плясали неясные голубые сполохи, похожие на порхающих с ветки на ветку птиц, и от этих сполохов на Агату повеяло теплом любви и сочувствия.
Мама Чезаре гневно ткнула пальцем в сторону сцены.
— Они знают. У тебя был хороший мужчина, но ты выбросила его.
— Это Стопак-то хороший мужчина?!