Затем Кеманежич извлек из воздуха крошечный блокнотик в кожаной обложке. Внеся в него несколько быстрых пометок, он сказал:
— Замечательно, господин мэр. Сейчас вы выберете материал, а через две недели можно приходить на примерку.
Тибо был уничтожен.
— Да, — сказал он, — конечно. — Через две недели. — И, торопливо выбрав два образца материала, повернулся к выходу.
— Однако пока вы шьете новый костюм, господину мэру нужно будет в чем-то ходить, — сказала Агата. — У вас же есть готовое платье? Что-нибудь из этой вот синей ткани в елочку. — Она указала на образец.
— Готовое платье? — с сомнением в голосе произнес Кеманежич. — Подождите, госпожа Крович, я посмотрю.
Когда они остались наедине, Тибо благодарно посмотрел на Агату.
— Спасибо!
Агата сочувственно улыбнулась.
— Я не знаю, как с ними разговаривать, — сказал Тибо.
— Он на это и рассчитывал. Вы не должны позволять так собой понукать.
— У меня замечательно получается управляться с начальником полиции или с секретарем Городского Совета, это у меня только… — он понизил голос до сдавленного шепота, — с портными так.
Агата опустила взгляд на свои туфли.
— Вы заметили?
— Да. Он назвал вас «госпожа Крович».
— Нужно его поправить.
— Да, конечно, — согласился Тибо, но было в его голосе что-то мальчишески-неохотное. Такой гон куда больше подошел бы для фразы «Ну пожалуйста, еще пять минут!»
Они смотрели друг на друга, пытаясь сдержать смех, пока не вернулся господин Кеманежич, сопровождаемый бледным юношей с огромной кипой костюмов в руках. Тогда они снова постарались обрести серьезный вид.
Господин Кеманежич отдернул занавеску примерочной кабинки так, что загромыхали кольца, на которых она висела.
— Будьте добры примерить, господин мэр!
Господин Кеманежич обладал удивительной способностью (наблюдающейся также у матерей, очень хороших учителей и злодеев-дворецких в фильмах про инспектора Войтека) произносить даже самые простые и вежливые просьбы так, что они казались зловещими угрозами. «Будьте добры примерить» в его устах звучало так же грозно и безысходно, как в устах тюремного надзирателя звучат слова «Пора, сынок», обращенное к узнику камеры смертников.
Тибо беспокойно посмотрел на Агату, но та только тихонько похлопала его по руке.
Снова загромыхали кольца занавески, и Тибо остался один в деревянной примерочной кабине. В ней была тусклая лампочка, укрытая матовым стеклянным колпаком, зеркало с левой стороны, два крючка с правой и маленький коричневый плетеный стульчик в углу. Тибо присел на него, развязал ботинки, встал и снял их один о другой. Потом снял пиджак и повесил его на крючок, стянул брюки, аккуратно сложил их по складкам и повесил на спинку стула. Брюки тут же с тихим шелестом сползли на пол и сложились гармошкой. Тибо подобрал их и положил на стул. Больше попыток к бегству они не предпринимали.
Тибо хмуро посмотрел в зеркало. Черные носки, белые ноги, свисающий подол рубашки. «Я похож на индюка», — прошептал он и надул щеки. Разве может он показаться желанным хоть какой-нибудь женщине, не говоря уже об Агате Стопак, нежно-розовой, соблазнительной и благоухающей «Таити»? «Впрочем, обычно начинают раздеваться не с брюк, — сказал он сам себе. — Как правило, начинают сверху». Однако это не снимало проблему носков. Тибо представил себя облаченным в одни лишь носки и простонал:
— О, Вальпурния!
— Все в порядке, господин мэр? — послышался голос Кеманежича.
Занавеска шевельнулась, но Тибо успел схватить ее и остановить.
— Все замечательно! — рявкнул он. — Спасибо. Один момент!
Он опасливо отпустил занавеску, но та больше не выказывала поползновений распахнуться.
Еще секунду постояв настороже, Тибо вытянул брюки из вешалки, на которой висел первый костюм из предложенных господином Кеманежичем. Приятный синий цвет, глубокие карманы, на боках — застежки, которые можно приспособить по размеру. Хорошие брюки. И точь-в-точь впору. Тибо надел ботинки. Нет, точно — эти брюки ему впору! Тибо любовался своим отражением в зеркале, как вдруг РРРАЗ! — занавеска распахнулась, и за ней предстал господин Кеманежич, вцепившийся в свисающий с шеи сантиметр так, что побелели костяшки.