Тибо снова спрятал лицо в маргаритках. Его макушка мелькала за листьями, словно раненое животное в зарослях джунглей.
— Можно поинтересоваться, кто он?
— Какая разница, Тибо?
— Это тайна?
— Нет, не тайна. Мы будем жить вместе. Вы его не знаете. Его зовут Гектор. Он кузен Стопака.
— Да вы шутите! — Тибо выскочил из-за маргариток, обогнул стол и снова встал перед ней. — Агата, не надо так шутить. Гектор Стопак? Конечно, я его знаю. А знаете ли вы, что он за человек? Да на него в городском суде целое досье! Он никчемный бездельник, преступный элемент!
— Хватит! — Агата подняла руку, словно пытаясь остановить несущийся поезд. — Он не такой. Я знаю, какой он, и он не такой. Я понимаю, что в нем нет и десятой части ваших достоинств, но я оказалась нужна ему тогда, когда не нужна была вам. Он пришел ко мне на помощь, а вы нет. Он — настоящий, а вы не были настоящим, и люблю я его, а не вас.
— Ради Бога, Агата!
— Тибо, пожалуйста, порадуйтесь за меня. Пожалуйста.
— У него работа-то хоть есть?
— Конечно. И дом у него тоже есть, и еще он великий, великий художник!
— Неплохо. Я бы хотел купить его картины. Куда мне сходить? Где они продаются?
— Вы сможете купить их уже очень скоро. Все будут за ними гоняться. Я ему помогу. Скоро он станет известен во всем мире!
— Скоро. Не сегодня — завтра. Очень скоро. Только не сейчас — какая незадача.
— Пожалуйста, Тибо, перестаньте! Тибо, пожалуйста!
Они разговаривали, подавшись друг к другу, — не кричали, а тихо говорили, изливая друг на друга холодную боль, умоляя боль прекратиться и изливая ее снова; а потом, после этого последнего «пожалуйста» их словно отбросило друг от друга, как магниты на уроке физики. Так отскакивают друг от друга сцепившиеся в лесу звери, когда страх и боль берут верх над адреналином и они понимают, что никто из них не выживет, если не разжать хватку.
Тибо подошел к окну и выглянул на улицу.
— Значит, я опоздал на день.
— Пожалуйста, попытайтесь меня понять.
— Я понимаю. Честно, понимаю. Агата, это же вся моя жизнь, как мне не понять? Все, что я когда-либо хотел, это чтобы вы были счастливы. Если вы счастливы, тогда счастлив и я. Вот что такое любовь, Агата.
После этого говорить было не о чем. Они еще побыли немного наедине, проливая невидимые слезы. Тибо смотрел в окно на площадь, на то самое место, где она сидела в тот день, когда уронила бутерброды в фонтан, и порой поднимал глаза на купол собора — совершенно и абсолютно пустого (теперь он был в этом точно уверен) во всех смыслах этого слова. Агата переводила взгляд с туфель на руки, потом на цветы на столе, потом на плечи Тибо и снова на туфли.
Наконец она сказала:
— Тибо, я хочу, чтобы вы верили, что я говорила правду. Да, вчера я говорила правду. Вы и сейчас остаетесь тем же человеком, в которого я была влюблена, тем же самым прекрасным человеком, хорошим, добрым человеком, и я никогда не перестану вас любить. Я всегда, всегда буду любить вас.
— О, ради Бога! Ради Бога, Агата, замолчите!
Сказав это, Тибо быстро и осторожно, все время держась к Агате спиной, проскользнул в свой кабинет и захлопнул дверь.
Возможно, весь Дот и все, что в нем есть, слишком долго пребывали в зыбком равновесии, ожидая, когда же мэр Крович скажет «Я люблю тебя» и гадая, что после этого произойдет, или дело просто в том, что кусочек голубиного помета, за два столетия слежавшийся до прочности бетона, маленькой бомбочкой упал со стропил колокольни прямо в часовой механизм, — что бы ни послужило тому причиной, факт остается фактом: часы на соборе не пробили две четверти часа подряд. А потом то ли прошло напряжение момента и застывший механизм пришел в себя, то ли мощной пружине часов удалось наконец сокрушить кусочек голубиного помета, — так или иначе, когда часовые мастера — целая бригада — отдуваясь, залезли на колокольню, дабы определить, почему часы не бьют, они не обнаружили никаких неполадок. Через несколько минут после того, как мэр Крович удалился в свой кабинет, часы на моем соборе пробили одиннадцать именно тогда, когда должны были пробить. Агата раздвинула хризантемы, плотным кольцом окружавшие кофейник, достала пачку имбирного печенья и отправилась с ней вниз, в закуток Петера Ставо.
Когда они выпили по кружке кофе и съели почти все печенье, Агата встала и сказала:
— Господин мэр попросил передать, что все цветы, которые сейчас стоят у него в резиденции, нужно отвезти в больницу. Закажите такси. Точнее, два такси. Или даже несколько. Там полным-полно цветов. А я ухожу домой. Мне нездоровится.