Странное дело: хотя Агата уже многие недели не замечала приколотую над столом открытку, эта кнопка теперь так и лезла ей в глаза, и, когда она смотрела на нее, сорванная картинка вновь оживала — и не только картинка, но и слова, которые Тибо написал с обратной стороны, и скрытое в них значение, и Гекторова версия Веласкеса, и скрытое в ней значение — то есть то значение, которое, как она думала, в ней скрыто. Призрачная открытка маячила на стене, когда она вернулась на работу после обеда (ела бутерброды в каморке Петера Ставо, потому что у фонтана сидеть было слишком холодно). Она была все там же в три часа, когда Агата оторвалась от бумаг и встала, чтобы постучать в дверь Тибо и напомнить ему о школьной экскурсии. Никуда не делась она и в пять часов вечера, когда Агата прибралась на столе и выключила лампу.
— Ну и черт с тобой! — сказала Агата и вышла.
~~~
Агата купила газету у одноногого газетчика, который стоял на своем обычном месте, на углу у банка, выкрикивая заголовки заплетающимся языком. От него немного попахивало, он был одет в свое всегдашнее грязное пальто, которое носил и зимой, и летом, а фуражка испускала аромат креозота. «Чей-то ребенок, — подумала Агата. — У меня тоже был ребенок. Бедный малыш!»
Стоя на остановке, Агата видела, как Тибо вышел из Ратуши и направился в сторону Замковой улицы. Она смотрела на него, пока он не повернулся и не посмотрел в ее сторону. Тогда она быстро опустила глаза в газету и предалась изучению статьи о рекордных объемах экспорта капусты. Прочитав заголовок, она кинула взгляд на то место, где стоял Тибо. Он все еще был там и по-прежнему смотрел на нее. Она повернулась к нему спиной и снова уставилась в газету. Она ненавидела его. «Ваше превосходительство „называйте-меня-господин-мэр“ Крович! Малыш, бедный мой малыш».
Ее глаза наткнулись на слова «квашеная капуста» и застряли на них. Она читала их снова и снова, пока не пришел трамвай.
До весны было еще далеко, и свет шести тусклых лампочек под потолком превратил окна трамвая в квадраты непроницаемой темноты. Пассажиры, не глядя друг на друга, читали газеты, изучали свои перчатки или в сотый раз смотрели на цветастую рекламу «Бора-бора-колы», приклеенную у потолка. В задней части трамвая было два свободных места, глядящих друг на друга через проход. Агата терпеть не могла эти места, поскольку там волей-неволей приходится сидеть лицом к лицу с пассажиром напротив, но все-таки села. Сначала она смотрела в пол, потом без особой надобности порылась в сумочке — а потом, на второй остановке по набережной, когда кондуктор прокричал: «Улица Ясеневая!», трамвай наполнился пассажирами.
Они втиснулись в трамвай, покинув холодную и влажную набережную, и семерым из них пришлось остаться стоять. Хватаясь за красные кожаные висячие ручки, они побрели по проходу, и вдруг Агата обнаружила, что прямо напротив нее остановилась госпожа Октар из кулинарии.
Обе они совершенно синхронно сделали одно и то же: посмотрели друг на друга, признали в женщине напротив старую знакомую, соседку, которую давно уже не видели, улыбнулись и одновременно радостно сказали:
— Здравствуйте! — А затем вдруг вспомнили, отчего так долго не виделись, и на лица их легла тень замешательства.
— Здравствуйте, госпожа Стопак! — сказала госпожа Октар.
— Здравствуйте, госпожа Октар! — сказала госпожа Стопак.
— Как поживаете? — спросила госпожа Октар.
— Спасибо, хорошо, а вы как?
Госпожа Октар пошевелила губами, но не сказала ничего, кроме едва слышного «гм».
Больше говорить было не о чем. Госпожа Октар притворилась, что смотрит в окно. Агата развернула газету и притворилась, что читает.
«Квашеная капуста, квашеная капуста, квашеная капуста», — читала она. Трамвай медленно продвигался вперед, Агата потихоньку закипала. «Она не имеет права судить меня. Я не сделала ничего дурного. Не сделала! Мне нечего стыдится. Она ничего не знает!»
Госпожа Октар упиралась бедром в коленку Агате. От прикосновения грубой ткани зимнего пальто кожа горела и чесалась. Агата представила, как на колене появляется рельефный узор, похожий на решетку вафельницы, и разозлилась. Она попыталась слегка подергать ногой, чтобы немного досадить госпоже Октар, а может быть, даже заставить ее отойти, не показавшись при этом грубой и невежливой. Внутри у нее все кипело от злости.