— Щиты! — крикнул Каар.
Наши подняли круглые деревянные щиты. Сухие, потрескавшиеся, но пропитанные смолой. Кто-то перекрестился по-своему, кто-то провёл пальцем по горлу. Я вдохнула, выпустила. Лёгкие зашипели, как раскалённое железо в воде.
Имперцы остановились. Передние ряды зацементировались, как кладка. Офицер в плаще с меховой оторочкой выехал вперёд на сером коне. Он поднял руку. Тишина стала тише.
— Пли! — неслышно для нас, но слышно для них.
Я увидела движение — не звук. Огонь лизнул кремни. Шеренга загремела, как ведро с костями. Воздух рванул мне в лицо горячим песком. Пули прошили воздух, как злые осы. Щиты вздрогнули. Кто-то закричал — голос лопнул, оборвался. Один из наших слева от меня упал с дырой в горле, из которой фонтаном вышел звук.
— Вперёд! — Каар.
Мы побежали. Бить в стену — только так. Первое, что ударило — не пули, а запах: кислый порох, горячий металл, липкий пот. Второе — гул барабанов, бьющих в ноги, заставляющих идти так же ровно, как эти чёртовы шеренги. Третье — страх. Он был холоден, как вода подо льдом, и честен, как нож.
Имперцы перезаряжали быстро: палец, кремень, порох, шомпол, «Пли!» снова. Вторая шеренга выстрелила поверх первой. Пули жалили щиты, как град. Дым сел в горло, и каждый вдох стал глотком грязи.
Мы врезались. Клин наш треснул, как сухая ветка, но я проскользнула в щель, отбивая штыки, как струйки воды. Мой меч пел — не звуком, а отдачей, когда сталь встречает кость. Первый имперец упал мне под ноги с распоротым животом, кишки разом вытекли, словно он был мешком, а не человеком. Второй ткнул штыком в моё бедро — я скользнула, подхватила древко, сломала колено, как сухарь. Третий выстрелил почти в упор — щит Дара встал между нами, дерево взвизгнуло, как животное, но выдержало. Дар рванул вперёд, уткнул нож под подбородок стрелка, провернул. Кровь брызнула ему в лицо, он моргнул, как будто его окатили водой.
— Влево! — голос Каара прорезал шум.
Мы сместились, и в тот же миг справа загрохотали пушки. Каменная стенка, на которой сидели наши лучники, взорвалась, как сухой хлеб. Осколки рванули по воздуху, кто-то полетел вниз, кувыркаясь, как мешок с углём. Я почувствовала, как каменная крошка врезалась в щёку, оставив тёплую дорожку.
— Где волки? — крикнул кто-то из наших. — Где их тысяча?!
Я не ответила. Я видела пустой перевал. Там должен был быть дым. Там должен был быть их крик. Там должен был быть Унн, с руками, как у медведя. Ксайр, с усмешкой, как нож. Лайр, мягкий голос и жёсткие пальцы. Ничего. Только ветер, расстёгивающий камни.
Империя шла вперёд, как вода под плотиной. Мы отбивались, как доски в этой воде. Голоса наших стали короче, дыхание — чаще. Я знала этот момент: когда люди перестают быть людьми и становятся мышцами, которые делают то, что умеют, — режут, колют, давят, кричат, падают.
Каар прорезал себе дорогу, как топор — через связку лозы. Я видела его спину — широкую, с шрамом в форме молнии, — и шла к нему, потому что за этой спиной всегда была дорога. Он развернулся, штык прошёл над его плечом, он стукнул противника рукоятью в висок, тот осел, как мешок. Ещё один — удар в пах, сломанные зубы, рывок. Каар был в своей стихии — камень, который катится и ломает всё, что дрожит.
— Держись на мне! — крикнул он, встретившись со мной глазами.
Я кивнула. И тут воздух справа взорвался — не пушка, нет, — граната, круглая, как камень, но с чёрной кишкой фитиля. Она ударила в землю у ног Каара, подскочила, и Каар — дурак и герой — прикрыл её щитом, прижал грудью. Я рванулась к нему, но он успел лишь посмотреть на меня — коротко, чисто — и всё. Взрыв вывернул воздух, как внутренности. Щит разлетелся, как гнилая кора. Каара швырнуло назад, кувырком, он ударился о валун, соскользнул на колени. Я подползла — кровь, дым, звон в ушах, — схватила его за плечи. Глаза его были открыты. Но в них уже никого не было.
Я не закричала. Я не могла — горло было чёрным от дыма. Я просто встала. Меч сам нашёл чью-то шею. Дальше я не помню, кого именно я резала. Всё стало чередой движений и крови: шаг, удар, шаг, отбить, рез, вдох, дым, чей-то крик «мать!», который кончился на «м».
— Назад! — это был шаман. — К скалам! Прижаться к скалам!
Мы отступали. Не бегством, а короткими рывками, прикрывая друг друга, оставляя за собой тёплые лужи, в которых скользили подошвы. Дар оказался рядом, лицо — чёрное, как камень, только белки глаз светились, как у зверя в ночи. На щите — дырка от пули, по кромке — щепа. Он был цел, и это резануло меня острее, чем потеря Каара. Цел — значит, ещё есть что терять.