— За мной! — сказал он, и мы ушли под козырёк скалы, где пули били под углом и срывались, как камни по льду.
Имперцы переформировались быстрее, чем вода находит новую трещину. Барабаны сменили рисунок — ба-дум, ба-дум — и шеренги пошли веером, закрывая нам отход. Где-то дальше загрохотала ещё одна батарея — эхо ударило в грудь. Сверху, на уступе, заорали наши — «слева! слева!» — но слева было пусто: пустой перевал, пустой хребет, пустые слова, клянувшиеся вчера. Я почувствовала, как на языке поднимается горький вкус железа: предательство всегда имеет один и тот же вкус.
— Слышишь? — Дар наклонился ближе, его губы почти касались моего уха. — Слева тихо. Они не придут.
— Я слышу, — сказала я. — Работай.
Он кивнул. Мы работали. Так это и называется, когда убиваешь: работа. Ты не думаешь о том, как падают, ты думаешь о том, как держать локоть ближе, чтобы не дать вывернуть кисть, и как лезвие должно входить под рёбра — чуть вверх, чтобы цеплять. Ты не думаешь о лицах. Лица приходят потом, ночью.
Пули били в камень позади нас, щепали крошки, которые сыпались в волосы и за ворот. Офицер в меховом плаще вскочил на камень, чтобы видеть нас лучше, и махнул саблей — блеснула, как рыба. Я метнула нож. Он попал офицеру в плечо, сабля вывалилась из руки, офицер соскользнул, закричал, его подхватили. Я улыбнулась — коротко. Потом зинькнула пуля по камню у моих зубов, и я перестала улыбаться.
— Дым! — крикнул шаман.
Мы подожгли связки сухой травы, пропитанные смолой, и потащили их перед собой длинными шестами. Дым пополз, как жирный кот, закрыл нас, дал несколько вдохов свободы. Мы рванули вдоль скалы, пытаясь выйти к трещине, которая могла вывести на верхнюю полку. Дым потянулся за нами, как плащ.
— Дееержать фронт! — раздалось из дыма, чужим, чётким голосом.
— Пли!
Залп ударил сквозь дым. Пули вошли в него, как в плоть. Кто-то рядом со мной встал, как подкошенный, кто-то сел и уже не встал. Я шагнула, и мир вдруг стал узким, как горлышко бурдюка. Удар — не звук, нет, — свет. Слева. В висок. Кто-то ударил меня рукоятью, или камнем, или прикладом. Я успела подумать: «Не копьё». И провалилась вниз.
Сначала не было звука. Был запах. Гнилой, сладкий, тяжёлый. Как будто рот набили тёплым мясом. Потом качка — мягкая, убаюкивающая, как у лодки на мелкой воде. Потом холод липкой кожи на щеке. Потом — шорох. Тряпки о дерево. Колёса. Повозка.
Я открыла глаза. Тьма. Никакой звезды, никакого костра. Только тусклая полоска света, пробирающаяся через щель в досках. Мой нос уткнулся во что-то жёсткое. Кость. Чужая. Чья-то рука лежала на моей шее, как змея. Я попыталась её отодвинуть — рука соскользнула, как мешок. Пальцы шевельнулись — но это был всего лишь червь в ладони.
Меня тошнило. Я не могла вывернуть голову достаточно, чтобы вырвать. Я сглотнула — кислый пожар. Потом медленно, очень медленно, подтянула ноги, чувствуя, как что-то влажное тянется за щиколотку — то ли чьи-то волосы, то ли ремень. Боль в виске была тупой, как камень в сапоге. Каждый удар колёс по кочке отзывался там тёмным звоном.
— Эй, не шуми там, — сказал голос где-то спереди, за доской. Хриплый, усталый. — Всё равно живых там нет.
Я застыла. Дышать стало трудно — тяжёлые тела давили на грудь, как мокрая шерсть. Я сделала маленький вдох через нос. Запах сказал: «Смерть». Я уже знала его — он перестаёт быть ужасным после третьего дня, просто становится фактом, как грязь под ногтями. Но здесь он был другой — плотный, хороший, как хлеб. Много. Свои.
Повозка подпрыгнула. Что-то тяжёлое соскользнуло мне на бедро. Я тихо, как мышь, вытащила руку, нащупала щель между досок, надавила. Доска не поддалась. Я отпустила. Где-то рядом дремал чёрный простор. Я не хотела, чтобы он проснулся.
— Сколько везём? — спросил второй голос. Моложе, нервный. — Господин прикажет сжечь всех или выбирать?
— Сначала выберут, — ответил первый. — На кухню нужны. И в прачечную. А остальное — яму.
Я закрыла глаза. Картинка сложилась сама: две повозки, может, три. Имперский обоз. Их лагерь где-то за стеной гор, в ложбине, где не гуляет ветер. Они собрали наших, как грибы, сложили в ящики. И теперь везут. Куда? В место, где у смерти есть дворецкий и повар.
Страх поднялся, как вода в колодце. Я почувствовала, как пальцы на ногах начали дрожать, как зубы стали слишком длинными для рта. Я знала: ещё немного — и я начну дышать слишком часто, и они услышат, и снимут крышку, и скажут: «Вот ещё одна мышь». И тогда — верёвка, кляп, бирка на шее. Или нож, чтобы не тратить еду.