«Думай», — сказала я себе. Голос был чужой. «Думай».
Легенда пришла не из головы — из кожи. Клеймо на спине горело, как живое. «Ты — одна из нас», — сказал чужой вождь. «Нас» не пришло. Меня бросили. Кто я теперь? Та, у кого ничего нет. Значит, я могу быть кем угодно.
Имперка. Не из тех, кто командует. Из тех, кто шёл за мужем. Муж погиб. Семью зарезали дикари. Меня увели. Я выжила. Я бежала. Я молчала. Меня подобрали. Я — тень. Я — их.
— Ты слышал? — второй голос стал ближе. — Словно шевельнулось.
— Крысы, — буркнул первый. — Поедят и этих, и тебя, если полезешь.
Колёса застучали чаще — мы спускались. Я попыталась нащупать под собой какой-нибудь острый обломок, чтобы разрезать ремень на запястье — но на запястье не было ремня. Никому не пришло в голову связывать мёртвых.
Я нашла край плаща, натянула его на лицо, чтобы спрятать блеск глаз. Потом медленно, миллиметр за миллиметром, вытянула руку к щели, чтобы подать что-то похожее на стон — тихий, женский, беспомощный. Не сейчас. Потом. Когда будет людно. Когда будет кому поверить.
Повозка наконец остановилась. Где-то впереди заорали: «Лагерь! Ворота!» Послышался скрип цепей, голос трубы, короткий вскрик в ответ. Собака залаяла. Кудахтанье. Запах дыма стал чище — не боевой, а кухонный. Лагерь. Живой.
— Сгружай! — крикнул кто-то командный. — Ножницами вскрывай, смотреть, кто годен!
Доски над моей щекой заскрипели. Я успела — в последний миг — вымазать губы в крови рядом лежащего. Она уже была тёмной и густой, как старая смола. Я провела ею по подбородку, по шее. Пусть видят: я из их. Их — то есть мёртвых.
Доска поднялась. Надо мной наклонился человек в кожаном переднике. Лицо — обветренное, с парами седых волос у висков. На носу — шрам, как оборванная нитка. Он сморщился.
— Ещё одна, — сказал он. — Глаза открыты — закрой.
Я не закрыла.
— Живая, — крикнул второй. — Эта живая!
— Тихо! — первый ткнул меня пальцем в щёку. — Ты кто?
Я постаралась сделать голос сухим, ломким, как ветка.
— Лисса, — сказала я. Первое имя, что пришло. — Из Кальдо.
— Где это? — недоверие.
— Там, где дорога идёт вдоль соляных ям, — выпалила я. Это могло быть где угодно. В любой Империи есть соль.
Он моргнул.
— Как ты здесь?
Я вдохнула, постаралась заставить плечи дрожать. Их и не надо было заставлять.
— Муж… — слово вышло само. — Мужа убили. В деревню пришли дикари, всё сожгли. Меня… — я кивнула на свой грязный плащ. — Везли. Я… — я закрыла глаза. — Я умерла. Но не до конца.
Мужчина посмотрел на второго, тот пожал плечами.
— Повезло тебе, Лисса из Кальдо, — сказал он, не добрым голосом. — Живых любят. На кухню людей не хватает. Вставай, если можешь. Если нет — валяйся до вечера, потом сама придёшь.
Я сделала вид, что не могу. Он хмыкнул, ухватил меня под мышки и вытащил из повозки. Тела с глухим стуком поехали следом, как бревно по грязи. Я встала на ноги, и колени тут же подломились. Он поддержал меня, выругался.
— Пошли, — сказал он. — Прачка сначала. Потом — кто возьмёт.
Лагерь был большим. Ровные ряды палаток, как зубы в ровной челюсти. Флаги полков, шнуры для сушки белья, котлы, от которых пахло луковым супом. На помосте стояла пушка, вычищенная до синего блеска. Барабаны молчали — не нужно бить, когда мясо уже на столе.
Меня привели к шатру с выкрашенной в белую краску дверью. Белый — значит чистота. Значит женщины. Значит тёплая вода, мыло, руки, которые знают, как вымывать кровь из ткани.
— Внутрь, — сказал мужчина. — Скажешь, что от Румана. Если кто спросит, чья.
— Чья? — переспросила я, подыгрывая.
— Империи, — усмехнулся он. — А там уже как повезёт.
Я шагнула внутрь.
Часть 2. Там, где у смерти есть прачечная
Белая палатка оказалась миром, где война пахла не кровью, а щёлоком. Пар висел под тентом влажным куполом, чьи-то локти мелькали над чанами, вода шлёпала о борт, скользили по ткани узловатые пальцы. Женщины — одни старше, другие ещё с детскими щеками — полоскали, тёрли, сушили, шептались с той сухой скоростью, как будто слова тоже надо выстирать и повесить. Когда я вошла, они посмотрели на меня одинаково: прицельно и мимо. Так смотрят, когда за день видели слишком многое.
— От Румана, — сказала я. Голос вышел ломким, но не фальшивым.
— Снимай это, — ткнула подбородком в мой плащ широкоплечая баба со шрамом вдоль ключицы. — Воду испортишь. Империя любит чистое.