Я сняла. Кто-то фыркнул на мой запах, кто-то подал рваную льняную рубаху. Вода в чане обожгла кожу до живого — и это было счастьем: значит, я ещё могу обжечься. Щёлок кусал порезы, шрам на спине ожил огнём, но я молчала, стискивая зубы.
— Имя? — спросили.
— Лисса, — ответила я. — Из Кальдо.
— Из Кальдо, — повторили без интереса. — Здесь все откуда-то.
Я мыла, терла, полоскала вместе с ними. Руки сами вспоминали ритм, которого раньше не знали: опустить — выжать — перекинуть. Разум, освобождённый от боя, смотрел, запоминал. Где склад с мылом. Где ведут ведра. Кто отдаёт распоряжения. Кто разговаривает с кем. В какой дозе здесь пьют сплетни.
К вечеру я знала больше, чем многие солдаты в сапогах. Что лагерь — не один, а три (полк Вален, полк Дорио и хребтовая артиллерия). Что обоз идёт к южной лощине — там будет база, зимний порядок. Что у имперцев кончились хорошие сухари, но прибыл новый офицер с правом собирать людей и города. Его имя звучало как удар серебряной чаши по камню: Кассий Вален. Тот самый «Вален», что на флагштоках — не просто полк, а род.
Его видели вечером возле пушки, когда солнце садилось. Он стоял без плаща, в расстёгнутом камзоле, с закатанными рукавами — и разговаривал с артиллеристами так, будто сам тащил им ядра. Женщины в палатке говорили о нём, как о погоде: ровно, но с тайным взглядом в щель тента. «Глаза — серые, и смеются редко, — сказала одна. — А когда смеются, хочется закрыть колени». «Пальцы длинные, — вздохнула другая, — и ногти чистые». «Он не пьёт перед строем, — добавила прачка со шрамом. — Это уже многое говорит».
Ночью я лежала на грубой подстилке, слышала, как лагерь шумит по-другому: не барабанами — ложками о котлы, смехом, кашлем, храпом. И в этом мирном шуме страх, наконец, смог дойти до меня целиком. Он поднялся из живота и сам себя связал у горла. Пальцы стали холодными, как будто все кости рук — тонкие металлические спицы. Если я сейчас сорвусь, я стану слепой крысой в бочке. Если нет — стану… кем?
Утром меня поставили на разбор белья. Бумаги прицепили к матицам: чей номер, какой полк, какая должность. Я училась читать их метки на ходу — и к полудню уже знала отличать ленты офицеров от солдатских тряпок. Ближе к вечеру в белую палатку вошёл человек с тростью — не для опоры, для голоса. Трость говорила за него перед тем, как он открывал рот.
— Новая? — кивок в мою сторону.
— От Румана, — ответили ему.
— Глаза подними, — сказал он мне. Я подняла. Серые глаза напротив были как сталь, когда по ней только провели маслом и не успели растереть. Волосы тёмные, коротко острижены, челюсть с чистой линией, над губой невидимая полоска шрама — не уродующая, а такая, которая даёт лицу память. На руках — жилы, такие бывают у тех, кто долго держит поводья. Камзол — не новый, но дышащий деньгами: хорошая ткань сидит по-другому.
— Я — капитан Лигор, адъютант господина Валена, — представился он. — Нам нужна девушка для походной канцелярии. Не грамотная — но сообразительная. Ты сообразительная?
— Я быстро учусь, — ответила я. Так и было, и это было правдой.
— Хорошо. Вечером явишься в серый шатёр у флагштока. Скажешь, что тебя прислал Лигор. Не опаздывай. Империя не любит опоздавших.
Он развернулся на каблуке так, что трость — не опора, а дирижёр — успела поставить точку.
Когда я вышла в сумерки из белой палатки, лагерь уже готовился к ночи. Пахло жиром и табаком. На помосте у флагштока висел фонарь, разгоняя синий воздух. Серый шатёр стоял рядом, без знаков — тем он и отличался: все знали, чей он. Я остановилась на полшага от входа и вдохнула. Если сейчас зайду — назад будет длинной дорогой. Если уйду — дорога будет короткой и в яму.
— Входи, — сказал голос изнутри, не громкий. Он звучал так, будто этот человек привык, чтобы за него открывались стены.
Я вошла.
Внутри было чисто, но не богато. Стол, карта, пара ящиков, один — открыт, на нём — нож, походный дневник, фляга, перчатки, сложенные, как ладони. Мужчина стоял у стола, опершись обеими руками о карту. Он поднял взгляд. Серые глаза. Те самые. На секунду мне показалось, что он смотрит прямо сквозь кожу — туда, где у меня всё смешалось: пепел, вода, страх, ярость, новый голос.
— Ты — Лисса из Кальдо, — сказал он, будто уже прочитал мне бирку. — Адъютант сказал, что у тебя быстрые руки и неиспорченное ухо. Это редкое сочетание.
— Да, господин, — я опустила глаза. Не в покорности — в расчёте. С ним, как с пистолетом: пока не поймёшь баланс, не трогай спуск.