— Садись, — он указал на стул у бокового столика. — Расскажи мне, что ты видела вчера на уступе. Не дрожи. Я видел больше.
Я села. Внутри всё дрожало не от него — от того, как близко я снова была к тому дню. Я рассказывала спокойно, короткими кусками: пустой перевал, ровная стена мушкетов, пушки, граната, Каар… имена проглотила. Он слушал, не перебивая, только иногда коротко кивал.
— Ты хорошая свидетельница, — сказал он по окончании. — Ты не врёшь где не нужно. И молчишь там, где нужно.
Он подошёл ближе и остановился так, что я почувствовала запах кожи и табака. Не резкий, нет — тот, что остаётся на пальцах после перчаток и трубки. Его голос стал ниже, почти интимнее, но в нём не было ни искры пошлости — только уверенность в том, что его слышат.
— Имя моё ты знаешь, — сказал он. — Валéн. Кассий Валéн. Для большинства — господин Вален. Для немногих — Кассий. Для врагов — холод. Подумай, кем ты хочешь быть среди этих трёх.
— Кем вы скажете, — ответила я.
— Плохой ответ, — он не улыбнулся, но в уголках глаз появилась морщина. — Даже у кухонного ножа есть своё имя и своя рука. Нож без руки — лом.
Он протянул ладонь — не взять, а приблизить. На запястье у него плотно сидела кожаная перевязь с тисненым знаком дома — три узкие полоски и звезда. Эти полоски хотелось лизнуть — так ровно они шли по коже. Я уловила себя на этой мысли и позволила ей остаться. Её заметил и он — взглядом, быстрым, как взвод курка.
— У тебя есть вкус, — сказал он легко. — И он не плох. Прекрасно. Империя ценит вкус так же, как порядок. И ненавидит беспорядок так же, как дурной вкус.
Он обошёл стол, сел так, чтобы мы смотрели друг на друга по диагонали — это поза не давления, а игры.
— Мне нужен человек, который умеет слушать и повторять. Мне нужен человек, который умеет смотреть и не попадаться. И человек, который может присутствовать там, где мужчины перестают говорить, но продолжают думать. Ты поняла?
— Да, господин.
— Хорошо. Тогда мы начнём с малого. Ты будешь приносить мне слухи из «женской половины» лагеря и списки прибывающих обозов. Ты будешь записывать, кто как пьёт и кто с кем ложится. Это не грязь, это карта — такая же, как эта, — он тронул пальцами карту на столе. Пальцы — длинные, сухие, в них было что-то музыкальное: они могли дирижировать и душить; могли держать перо и саблю.
Я почувствовала, как моё тело отвечает не страхом — другим, старым и честным голодом. После пепла он был как хлеб. Это было непозволительно и необходимо — хочется жить не только нервом. Он заметил и это — и впервые позволил себе улыбку. Не тёплую — точную.
— Я вижу, с кем разговариваю, — сказал он. — Вкус — это тоже оружие. Только надо помнить, что им режут медленнее. Ты режешь медленно?
— Если надо — очень медленно, — ответила я.
— Тогда живи при моём шатре. Ключ возьми у Лигора. Имя своё… — он сделал паузу так, как будто искал верное место в ткани, чтобы вшить метку. — «Лисса» — слишком мягко для войны. Пусть будет Эллис. Запиши в ведомостях так. А если когда-нибудь захочешь сказать мне что-то, чего нельзя писать — скажешь на ухо. Я умею держать уши в тепле.
Он отпустил меня коротким кивком. Я вышла — и впервые за два дня вдохнула так глубоко, что воздух дошёл до пяток. Где-то вдали визжала лошадь — ветер развязал ей язык. Я шла в сторону серой палатки для прислуги Валена и знала: я туда не «попала», я туда зашла. Сама.
Месяцы, конечно, нельзя пересказать счётом дней — у них есть свой счёт: запахи, жесты, новые привычки. Мой счёт был таким: сначала я научилась правильно завязывать шнурки его планок и складывать карты так, чтобы по сгибам не ломались дороги. Потом — различать голоса офицеров за тентом и узнавать по одному звуку, кто держит перо (тот, кто медлит, значит — делит власть внутри себя). Затем — входить туда, где нет дверей: в разговоры адъютантов, любовниц, интендантов, кружевниц. Я научилась говорить мало и оставлять людям эхо — чтобы они сами досочиняли то, что им хотелось.
Вален не торопил. Он вообще ничего не делал поспешно — и именно поэтому всё случалось быстро. Он любил порядок так, как хороший игрок любит поле: на нём видно, кто лишний. А ещё он любил смотреть — не на карты. На людей. Вечером, когда лагерь опускал голос, он иногда вызывал меня — не для дел. Он спрашивал о запахах: чем пахнет сегодня прачечная? (Щёлоком и луковым отваром.) Чем пахла новая партия пороха? (Мокрым камнем и чем-то сладким, как перегоревший мёд.) Чем пахла я, когда пришла после очередного набега по слухам? (Рысью — сказала я однажды, не удержавшись. Он посмотрел странно острым взглядом.)