Имя командора он назвал позже, за ужином: Северан Корсо. «Корсо» звучало как хруст сухаря — просто и сытно. Северан был из северян: высокие скулы, чуть светлее кожа, узкие серые глаза, в которых даже смех казался погодой. Он прибыл без свиты, как и предупреждал: если идти — то идти самому.
Стол накрыли для троих: вино глубокого рубина, тонкая, как шёпот, ветчина, сыр с ореховой нотой, чёрный хлеб ещё тёплый, и миска с солёными оливами, пахнущими морем, которого я никогда не видела. Я выбрала платье чёрное, с тонкой лентой у горла — её легко развязать одним пальцем. Шея чистая. Волосы убраны так, чтобы их можно было распустить секундой.
Корсо ел тихо, но уверенно, будто еда — тоже вид дисциплины. Он пил мало. На четвёртой реплике понял, что Вален говорит с ним не о зерне и солдатах — о власти. И что я — не украшение стола.
— Вы привели меня к женщине, — сказал он спокойно, — потому что хотите, чтобы я поверил вам завтра.
— Я привёл тебя к Эллис, — поправил Вален, не повышая голоса. — Потому что хочу, чтобы ты почувствовал, что мир с нами — вкуснее. Ты голосуешь не за меня. Ты голосуешь за порядок, который пахнет хлебом, а не гарью.
Северан перевёл взгляд на меня. Он не «смотрел» — пробовал. С тем же терпением, с каким пробуют клинок перед боем: баланс, рукоять, сталь. Я подняла бокал, опустила глаза, чтобы дать ему пространство, и сделала глоток. Вино растеклось по языку плотным теплом, с тенью вишнёвой косточки. Я подалась вперёд, ловя его внимание запахом — кожа, тёплый кипарис от масла в волосах, тонкая нитка табака, оставшаяся от Валена на моей шее.
— Вы верите в клятвы? — спросила я Корсо.
— В те, что остаются в теле, — ответил он.
Вален провёл пальцем по ножу, как по струне. Его голос стал ниже, но не мягче — как у скрипки, переставшей быть деревом.
— Тогда пусть останется.
Он встал. Я тоже. Корсо медленно поднялся, пытаясь угадать, где здесь ловушка. Вален подошёл к нему так близко, что их плечи почти коснулись. Чужой бы отступил. Северан остался.
— Я не делюсь тем, что моё, — сказал Вален, и повернулся ко мне. — Я размножаю то, что делает меня сильнее.
Его пальцы нашли ленту на моей шее и потянули — ленточка зашуршала, как трава по ночам. Платье раскрылось, как рот на вдох. Воздух, тёплый от свечей, коснулся кожи, соски затвердели, и по спине прошла короткая искра. Вален не спешил. Он подал мне бокал, и я поднесла его к губам Корсо. Он не отодвинулся. Сделал глоток с моей руки. На моей коже остался след вина — тёплый, терпкий. Северан задержал взгляд на капле у моего большого пальца. И снял её языком.
Вкус вина на его языке был глубже — с металлической нотой, как у крови, но без крови. Я почувствовала, как во мне что-то отзывается на этот звук — мужчина пьёт с твоего пальца — и как Вален улыбается этим отголоском, хотя его лицо всё ещё было камнем.
— Здесь нет унижения, — сказал Вален, не для Корсо — для меня. — Здесь есть выбор. Твой.
— Я уже выбрала, — ответила я. И это было правдой.
Он обошёл меня, как вокруг очага, положил ладони мне на плечи и спустил их — медленно, через ключицы к груди. Его пальцы обвели соски, задержались, щёлкнули, как по узелку. Корсо смотрел не как вор — как мастер: изучая, где линии, где тени. Я вдохнула глубже. Пахло вином, кожей, воском свечей, тёплым хлебом. И властью — её тоже чувствуют носом: как уработанная лошадь и смазанный механизм.
— Ты делал это, — сказал тихо Корсо, больше себе.
— Я делал многое, — ответил Вален. — Но не так. Не с ней.
Я взяла руку Корсо и положила себе на талию. Его ладонь была горячей, с шероховатостью от рукояти. Он сжал меня так, будто проверял, не рассыплюсь ли. Я не рассыпалась. Я повернулась к нему, поднесла его ладонь к губам и поцеловала кожный бугр на основании большого пальца — там пульс. Вкус — соль, железо, тёплая кожа. Он выдохнул через нос, низко.
Вален сел на край широкого ложа у стены и кивком позвал. Я шагнула. Корсо — вслед, как тень, которая тоже решила стать телом. Вален взял меня за запястье и потянул на себя; я села на его бедро боком, чувствуя через ткань, как он уже твёрд. Он откинул мне волосы, открыл шею, провёл языком по сухожилию, оставляя влажную дорожку. От его дыхания у меня сжались внутренности — там, где уже было жарко.
— Покажи, — сказал он мне, — как ты пьёшь.
Я опустилась на колени перед Севераном. Пол был прохладным, камни дышали весной. Я расстегнула ремни на его поясе; пряжка клацнула — сухо, деловито. Я откинула ткань. Его член встал, как воин на построении: ровно, без лишней бравады, с тяжёлой, гладкой головкой. Кожа пахла мылом и дальним, очень дальним дымом. На вкус — тёплая соль и ещё чуть вина, которое он пил с моего пальца. Я провела языком по уздечке — он дернулся, коротко. Ртом взяла головку, медленно, чтобы он почувствовал вход, и закрыла губы, потянув его ещё на палец. Проглотила воздух носом, чтобы не торопиться.