Северан положил ладонь мне на затылок, но не давил. Его пальцы нашли заколку и вытащили её — волосы упали на плечи, как занавес. Вален в это время сидел за моей спиной, его ладонь лежала на моей шее — тёплая, направляющая. Большой палец лёг на мой затылок, задавая ритм. Я двигалась медленно, глубже, с паузами у самой головки, где чувствительность обнажена, как нерв. Звук во рту стал влажным, в тишине он был как музыка: низкий, тягучий. Вкус — богатый, живой. Я работала языком под головкой, затем сжимала губы плотнее, чувствуя, как Северан сдерживает голос, упрямо, по-северному.
— Хорошо, — сказал Вален, и сжал мне горло чуть сильнее, не перекрывая воздух, а помня его. — Теперь медленнее. Пей. Не глотай.
Я подчинилась. Взяла глубже, остановилась на секунду, почувствовала, как он упирается в нёбо, как пульс бьётся у меня во рту. Отпустила на пол-ладони и снова вниз, уже без зубов, только мягкостью. Рука Северана дрогнула. Он впервые посмотрел не на меня — на Валена. И тот улыбнулся глазами: «Видишь?» Северан кивнул. Его гордость не исчезла — научилась.
Вален наклонился к моему уху, прошептал, тёплым нутряным голосом:
— Запомни его запах. Сегодня он твой. Завтра — мой.
Я вытащила его изо рта и провела языком по всей длине снизу вверх, будто пробуя лезвие. Северан шумно вдохнул. Я поднялась, встала между ними, дала им оба взгляда — свой и тот, в котором я была для них зеркалом. Вален поднял платье окончательно — оно сползло на пол. Воздух коснулся живота, бёдер. Кожа пошла мурашками, от ключиц до лобка. Я чувствовала, как влажность между ног уже не «есть» — течёт.
— На спину, — сказал Вален. — Для нас обоих.
Я легла на край ложа. Вален встал на колени между моих бёдер. Северан поднялся у изголовья, опёрся одной рукой о столб балдахина и наклонился ко мне. Его грудь пахла чистым полотном и кожей. Он взял мой подбородок, повернул лицо к себе и поцеловал. Его рот был горячим, по-мужски сухим, без лишней слюны. Я ответила, и в это время Вален провёл ладонью по моим внутренним бёдрам и скользнул двумя пальцами внутрь — легко, проверяя, сколько меня там. Достаточно.
— Смотри на меня, — сказал Северан, когда Вален опустил голову и лизнул меня снизу — медленно, точно, как в первый раз рисуют знак на стали. Я смотрела. Вкус Северана на языке — теперь смешанный с моим, вином, дымом свечей. Вален работал терпеливо: круги, нажим, отступление, снова круги. Я слышала, как меняется мой голос — сначала нитка, потом струна, потом уже почти песня. Кожа на груди сделалась тяжёлой, соски ныли — не болью, нуждой.
Северан оторвался от поцелуя, не отпуская моё лицо, и опустил рот к моей груди. Он взял сосок губами, тёпло, с кратким прикусом, и потянул в себя, одновременно гладя большим пальцем второй. Вален снизу усилил нажим на клитор, добавив к языку ровный, уверенный палец внутрь. Тёплое, щекочущее, скользящее — и уверенное, как приказ в строю. Я выгнулась, плечи оторвались от простыни, и первый оргазм пришёл как волна — не ударом, не криком, а длинным, тянущим током. Я застонала глубоко, без стыда. Вален не остановился — снял верхний слой, оставив меня дрожащей, открытой, и тут же поднял голову.
— Теперь возьми её, — сказал он Северану.
Тот встал, снимая оставшееся, и опустился между моих бёдер. Вален сел рядом со мной, положил ладонь мне на горло — не держал, считывал. Северан провёл головкой по моей щели — медленно, от входа до клитора, смочил себя мной, и вошёл. Глубоко, но не резко, вставая внутри. Я зашипела, не от боли — от наполненности. Он остановился, когда дошёл до самого дна, опёрся руками по обе стороны от моей головы и посмотрел мне в глаза. Там было не «спросить» — «понять». Я кивнула. Он начал двигаться — ровно, как марш, с выдохом на каждом толчке. Вален смотрел на нас, как на карту, и делал маленькие поправки: то подвинет моё бедро, то положит мне палец на язык, чтобы я помнила его вкус среди всего.
Запахи смешались: воск свечей, моя кожа, его грудь, тёплый металл лампад, табак на запястье Валена. Каждый толчок Корсо упирался в мой низ живота, заставляя мышцы забиться в нужный ритм. Я слышала, как он сдерживает стон в горле — привычка не показывать врагу ни звука. Здесь врага не было. Здесь была клятва телом.